Читаем Манекенщики онлайн бесплатно

Я не ищу спасения на дне стакана или в других людях. Я хочу сотворить Вселенную, в которой другие люди и… стаканы, а может быть, даже, и люди-стаканы смогли бы найти спасение для себя.

Посвящается моей маме Светлане, и всем тем, кто тоже привнес в мою жизнь хотя бы немного света.

В память о моем отчиме бабушке и дедушке.

С вечной улыбкой на лице и искренней любовью ко всем,

2312.

Ты обречен, если однажды

Корабль твой сядет на этой планете.

Настолько мир этот печальный и страшный,

Как злая судьба одному быть на свете.

Там будет война, боль, ненависть, голод,

Страданье в сердцах и потухшие взгляды,

Ко всему равнодушный безжалостный холод,

Навсегда позабытые добрые нравы.

Лишь дожди в дни отчаянья – с неба слезинки,

Ни взращенных под солнцем виноградников пышных,

Ни единой зеленой травинки с росинкой,

Ни бутонов роз красных, апельсинов и вишни.

Там не будет Меня, без объятий, без встречи;

Без улыбок восторга; без слов как люблю.

Некого будет держать за хрупкие плечи,

И до кровати нести убаюканную.

А картинки ты видел тех ужасных туземцев?

Что хочешь я сделаю, просьбам всем внемлю.

У мамы слез не осталось. Ты можешь поверить?

ПАПА, ПОЖАЛУЙСТА, не лети ты на ЗЕМЛЮ!

Часть первая

«Хроники 908-ого»

Глава первая

«Уакерос»

Я очнулась.

Ну, и дерьмо! Черт возьми…

К горлу подступает рвотный рефлекс, и я переворачиваюсь, чтобы сблевать содержимое желудка, тем самым тюкаясь носом в грязь. Дьявол меня раздери! Лежу на боку, поджав под себя ноги, а органы чувств, постепенно адаптировавшись, сообщают о происходящем вокруг меня. Во-первых, преобладающий запах навоза; во-вторых, душераздирающие вопли, доносящиеся издалека; а в-третьих, тусклое освещение. Дьявол, забери меня обратно! Я что, на ферме каннибалов? Опираясь на здравый смысл, если, конечно, он здесь уместен, могу только предполагать, что я до сих пор либо в аду, либо в каком-нибудь бесовском месте, где живьем освежевывают людей. Ну, а от чего еще можно так нестерпимо громко орать? Не решаюсь поднять глаза, дабы оглядеться, и, вперившись взглядом в тростинку, торчащую из земли, надеюсь в возможности угадать по ней, где я все-таки нахожусь. Идиотизм, правда? А, собственно говоря, откуда во мне это странное чувство? Такое ощущение, словно из меня вытрясли все приобретенные навыки здравомыслящего поведения в конъюнктуре бельмесости. Поспешу заявить, что это совершенно не под стать моему норову, и абсолютно неуместная и, скорей всего, даже, недопустимая модель моего поведения. Хотя, сейчас вместо того, чтобы возмутиться, я испытываю какое-то непонятное тревожное чувство перед ситуацией, в которой мне выпала доля пребывать. И, пораскинув мозгами, решаю, что пора бы мне взять себя в руки.

Меня стошнило еще раз, и этот факт воистину взбесил меня. Я оцениваю обстановку, и обстановка устроена следующим образом: я внутри постройки из гнилых досок, неподалеку от меня раскиданы клочки сена. Наверное, это сарай или конюшня, или кое-что еще в этом духе. Обстановка паршивая. Я предпринимаю удачную попытку встать и щурюсь от света лампы, которая оказывается прямо перед моим лицом. Какой разиня оставляет горящую лампу без присмотра в сарае с сеном? Если бы, конечно, от этого зависело, то я бы и не спрашивала такое у самой себя, а еще лучше, этот вопрос никогда бы не возникал в моей голове.

– Кхм…

К всеобщим воплям, доносящимся снаружи, прибавилось мужское кряхтение, на которое мое тело реагирует вздрагиванием. Из места, докуда не добрался свет лампы, тяжело переступая с ноги на ногу, вылез мощный силуэт человека. И как бы ни подобающе это звучало, он заправлял штаны.

– Леди, если вы желаете побаловать меня своими прелестями, то мы можем выбрать для вас более подходящую позу.

Наконец, я вижу небритую физиономию нахальника, но сейчас меня его запущенность волнует в меньшей степени. Его жуткая язвительная усмешка обнажает золотые зубы, а я почему-то оглядываю себя, и до меня доходит, на что это он так уставился: на мне брюки и рваная рубашка из которой видны мои обнаженные «прелести». Будь эта другая ситуация, дерзостник уже бы яростно бегал и издавал невнятные звуки с непонятной ни для кого просьбой пришить ему обратно язык. Только вот я внезапно вспоминаю еще кое о чем. Падаю на колени и судорожно роюсь в месте, где имела несчастье валяться с голой грудью.

Ничего нет!

Проклятье!

И я тоже совершенно пустая! Только руки все в блевотине. Видимо, похабник неправильно интерпретировал мои действия, потому что начал стягивать с себя недавно заправленные штаны с комментариями вроде таких как: «Да, детка, осталось только открыть ротик». Такого оскорбления я не позволяю себе посчитать простительным, и со всего размаху врезаю ему кулаком между ног. Стоял он рядом, поэтому дотянуться не представляло труда. Получи, извращенец! Потом я ловко вскакиваю и, прикрывая обнаженную часть тела, отбегаю в сторону, в надежде, что там есть спасительный выход. Любитель женских оральных ласк корчится от боли, а я натыкаюсь на ветхую дверь, которая, к моей удаче, полностью поддается сильному толчку и распахивается настежь. Я немедленно использую такую возможность, как покинуть сарай, и, не останавливаясь, подстегиваемая ругательствами этого горе-ухажера, и, внезапным, какого, в принципе, мать его, х**на, испугом, бегу только прямо, мимо деревенских построек. На улице ночное время, вся территория освещена факелами.

Становится ясным, какой характер имеют душераздирающие крики. Вижу перед собой толпы танцующих, бранящихся и, заливающих в свои глотки жидкость из стеклянных бутылок, людей. Это праздник, но какой-то убогий. Гости выглядят совершенно безобразно и на королевский бал приглашений им явно не получить. Я останавливаюсь в замешательстве перед этой картиной. Да это же обычный пьяный сброд, состоящий как из мужского, так и женского полов. Прямо посередине улицы очень хорошо устроился паршивый бродяга. Он сидел, развалившись на земле с небольшой бочкой в обнимку, и, угрожая ружьем, зазывал проходящих мимо людей вместе с ним жахнуть. Пожалуй, стоит отметить, что такой метод обзавестись компанией весьма неплох.

А вся эта ругань напоминает английский язык. Ну, все понятно! Английская колония! Хотя… постойте-ка!

– Parler vu france, mademoiselle?

Поворачиваю голову. Молодой человек в солдатской форме, и с вальяжной стойкой глаголет в мой адрес речь на французском.

– Вы кто, уважаемый? – удостаиваю я его обращением. А он показывает на свой нос и опять захлебывается какой-то чушью. Вскоре, меня осеняет, что он имеет в виду, и я провожу тыльной стороной ладони по своему носу. Замечаю на ней грязь и, подтянув рукав своей растерзанной рубашки, вытираю лицо. Француз смеется и любезно протягивает мне бутылку.

– Благодарю покорно, сударь, однако есть маломальский шанс, что я составлю вам компанию. Так что…

Я делаю книксен, стараясь вновь не заголить грудь, и не договариваю свою фразу, а начинаю путь в сторону возвышающегося на холме здания, у входа которого столпилась часть гуляк.

Очевидно, это таверна или трактир. Там-то я и поддамся в расспросы к хозяину этого милого питейного заведения. На всякий случай, оглядываюсь, сильней прижимая лоскуты рубахи к груди, и замечаю, как французский солдат провожает меня взглядом, а потом опрокидывает содержимое своей бутылки в свою пасть и резко, ко всем чертям, обрушивается на землю.

Придурок!

И тут возникает идея, что солдат без сознания не является таким уж и бесполезным французом…

Я возвращаюсь к его телу, осторожно, но быстро стягиваю сюртук, и радуюсь, когда он идеально садится на мои плечи.

Никто из посетителей не заостряет на мне особого внимания, видимо молодые девушки в солдатской униформе – обыденное зрелище. Повсюду сновали пышногрудые официантки, а беззубые пьянчуги хлопали их по наиболее выпирающим из платьев местам. Все типично до тошноты.

Мне и раньше доводилось наведываться в злачные места, но к моему приходу из присутствующих там всегда вакханалили только трупы. Однако, отложу описания моей прошлой жизни, а лучше подойду к полному усатому джентльмену с попугаем на плече и трубкой в зубах, подливающему мерзкому старикану. Осмелюсь предположить, что этот толстяк и значится хозяином местной «дыры». На нем черная вязаная шапка, заляпанная, непонятно каким дерьмом, фартук и, если врезать ему кувалдой по роже, то, кроме его собственных родных зубов, в стену горстью полетят и золотые. Грузный, неотесанный мужлан напоминал матроса, драившего палубу дешевого торгового шлюпа. Снимите с него фартук и дайте кличку вроде Питер Чугунный Кулак, или, Драильщик Пити, Пентюх Пити, и из него вполне выйдет заправский пират самого низшего класса. Тот вполне уверенно вел себя на своем месте и был равнодушен к происходящему. А происходящее здорово трепало нервы, по крайней мере, мне. Деревянные кружки, вопреки всем физическим законам, совершали полеты над грубо отесанными засаленными столами и ударялись об морду любого, кто зазевался. Выпивка, в прямом смысле этого слова, лилась рекой в распахнутые рты, а также мимо них.

– Эй, мистер! – прыгаю я на табурет и раскидываю руки по стойке, – где это я?

Похоже, самообладание и достоинство вновь ко мне возвращаются.

О, черти! Попугай у этого содержателя местной поиловки не живее того парня в углу. Этот пернатый – чучело. И на кой хрен понадобилось прикреплять мертвого попугая на свое плечо?

– Это Финч – мой приятель, – тычет он пальцем на чучело, – не просит еды и забавляет гостей. Это я сам придумал…

Тот, похоже, в восхищении от собственной задумки.

– Солдатская форма не скроет девичьей фигуры. Так что вы, мадмуазель, хотите знать? О том, где вы находитесь? А вы оглянитесь…

Этот жирдяй заразительно улыбается. Профессиональная необходимость или природная харизма? Невольно поступаю так, как он просит и ничего, кроме… хотя постойте! Мое внимание привлекает группа человек за столом, играющих в карты. Смотрелись они так, хоть картину пиши. Один из них совсем не похож на обычных посетителей. На нем коричневая широкополая шляпа со страусиным (что за нелепость!) пером; он в красном жилете, контрастирующем с одеянием тех, кто рядом, поверх белой рубахи. Выглядит он как шут, и потому то и ухмыляюсь, а не потому, что на меня якобы смехотворно действует весельчак в потрепанном платке и дохлой птицей на плече. Мужчина очень сосредоточенно размышлял над веером карт, находящихся у него в руках, потом о чем-то говорил с другими игроками, сидящими за большим дубовым столом. Вроде один, который был толстяком, смахивал на испанца. Лица остальных я не видела. Сказанное мужчиной со страусиным пером было одобрено смехом, а когда он взял карту с колоды, лежащей на середине стола, Испанец тоже что-то пробасил под всеобщее веселье.

– Эй, барышня, – чудила щелкает пальцами перед моим взором, как будто я какая-нибудь официантка или шавка, одна из тех, которые здесь за посудных, – вы же в таверне «У Алонсо», в голландской колонии Кюрасаю. Меня зовут Джаспер. Еда и выпивка к вашим услугам, все по умеренным ценам! – и любитель дохлых птиц разводит «клешнями».

Мое достоинство немного уязвлено таким жестом, и наглецу пришлось бы постараться, чтобы в будущем не спиться за отсутствием пальцев, однако, это только привлечет излишнее внимание. А сейчас, даже каждая пара глаз, направленных на меня, нарывается на, отнюдь, не любезные словечки.

– В таком случае, налей мне выпить, и клянись, чем хочешь, что не будешь разбавлять.

– Клянусь библией! – восклицает он так быстро, словно готовил ответ заранее.

Отвожу от себя мысль поинтересоваться этой «библией», а благодарю умника за выпивку, которая из-за вкуса получает право называться сносной бадягой. Меня передергивает, что идет мне на пользу.

Никак не могу смириться с этим чертовым покачивающимся представителем фауны и мысленно хватаю его и бросаю на пол, а потом топчу так долго, что от него остаются только цветные перья. Как же он меня раздражает. Особенно, когда создает иллюзию в том, что якобы, поддакивает своему хозяину в его, не отличающимися остротой, шутках.

Джаспер любезно подливает мне еще и нахваливает жареного поросенка, который был бы рад оказаться отведанным такой милой барышней как я. Интересуюсь, не набит ли соломой и он, как его попугай, на что тот лишь смеется. Тогда-то я и говорю, что мол, у меня в карманах гуляет сквозняк. Однако жизнерадостность не пропадает с его лица. Взамен он предлагает мне поработать в таверне. Разумеется, имеется в виду, официанткой. Обмозговав посул, шлю его к чертовой матери, а потом соображаю, как я в принципе буду выбираться отсюда без денег. Но это все лишь временные трудности. Я-то справлюсь. Он давно замечает, как я пялюсь на игроков в карты и, то ли ввиду добрых намерений, либо пустой болтовни ради, делится со мной некоторыми фактами о них.

– С этими ребятами дел лучше не иметь, – словно разоблачает он мою затею, – «Уакерос» или, если будет угодно, охотники за сокровищами коренных племен Вест Индии. Вскрыли столько гробниц и перетаскали такое количество магических артефактов, что разгневали потусторонних духов со всего загробного мира. Но золота они здесь оставляют предостаточно.

Что ж, весьма любопытно.

Я говорю, мол, жди. А сама направляюсь к столику с Испанцем, Шутом, Простофилей и Снобом. Насчет двух последних не уверена, но они были бы отличными дополнениями характеров. Присев с кружкой за соседним столом, улавливаю некоторое содержание их разговора. Мужчина в красном жилете сообщает своим оппонентам по игре, что его терпение испытывает какой-то карлик. «Дескать, мало того, что этот, - цитирую, - мизантроп-недоросток давит на меня, он любит приударить за женщинами, с которыми у меня намечается…»

Он не успевает закончить, так как его строго перебивает Испанец:

– …Блуд!

Все ударяются в хохот. А Шут в красном жилете ему отвечает:

– Брось, Эрнандо, твоя схоластика здесь не уместна.

– Да ты постоянно хвастаешься.

– Кто? Я, что ли?

– Да-да, ты и пулены, держу пари, носишь! – и «схоластик» делает вид, что заглядывает под стол, дабы удостовериться, и тут же подбадривает всех басистым хохотом.

– А у вас, Эрнандо, я слышал в почете «куртуазная любовь»? Смотри, но не трогай! – неумело пытается отбиться от насмешек обладатель этого чертового красного жилета, который безвкусно на нем смотрится, – отличная перспектива для самоутверждения!