Читаем Звери и суперзвери онлайн бесплатно

— Дора Битхольц приезжает в четверг, — сказала миссис Сангрейл.

— В следующий четверг? — спросил Кловис.

Его мать кивнула.

— Конечно, ты специально так устроила, не так ли? — хохотнул он. — Джейн Мартлет здесь всего пять дней, а она всегда остается не меньше чем на две недели, даже когда определенно просится всего на неделю. Тебе не удастся выпроводить ее из дома к четвергу.

— А зачем мне это? — спросила миссис Сангрейл. — Она и Дора хорошие подруги, не правда? — Насколько я понимаю, они привыкли друг к другу.

— Они привыкли. Именно это делает их сейчас еще более резкими. Каждая думает, что пригревала змею на собственной груди. Ничего так не раздувает пламя ненависти человека как открытие, что его грудь использовалась в качестве змеиного санатория.

— Но что произошло? Кто-то из них содеял зло?

— Не совсем, — сказал Кловис. — между ними пробежала курица.

— Курица? Какая курица?

— Бронзовый леггорн или какая-то другая экзотическая порода. Дора продала ее Джейн по весьма экзотической цене. Понимаешь, обе интересуются ценными породами птиц и Джейн думала, что она вернет назад свои деньги в виде громадного семейства породистых цыплят. По части яиц эта птица оказалась воздержанкой и мне говорили, что письма, которыми обменялись обе женщины явились откровением как много инвектив может поместиться на листе бумаги.

— Как смешно! — сказала миссис Сангрейл. — Не мог бы кто-то из их друзей уладить ссору?

— Пробовали, — сказал Кловис, — но это оказалось весьма похоже на попытку успокоить музыку шторма в «Летучем голландце». Джейн обещала забрать назад свои самые клеветнические ремарки, если Дора заберет назад курицу, однако Дора сказала, что это будет означать признание неправоты и ты понимаешь, что она скорее признается, что владеет трущобами в Уайтчепеле, чем сделает это.

— Какая затруднительная ситуация, — сказала миссис Сангрейл. — Ты предполагаешь, что они не захотят говорить друг с другом?

— Наоборот, трудно будет заставить их перестать это делать. Их замечания относительно поведения и характера друг друга до сих пор сдерживались тем фактом, что только четыре унции простой брани можно переслать почтой за одно пенни.

— Я не могу отложить приезд Доры, — сказала миссис Сангрейл. — Я однажды ужу откладывала ее визит, и ничего, кроме небольшого чуда, не сможет заставить Джейн уехать до истечения ее обычных самоназначенных двух недель.

— Чудеса — это скорее по моей части, — сказал Кловис. — В данном случае я не претендую на слишком большие результаты, но сделаю все, что смогу.

— Если ты не станешь вмешивать в это дело меня…, - поставила условие его мать.

— Со слугами небольшая неприятность, — пробормотал Кловис, сидя после ленча в курительной комнате и прерывисто разговаривая с Джейн Мартлет в промежутках между смешиванием инградиентов коктейля, который он непочтительно запатентовал под именем Элла Уилер Уилкокс. Коктейль состоял частью из выдержанного бренди, а частью из кюрасао. Были и другие составные части, но про них никогда не говорилось внятно.

— Слуги — всегда неприятность! — воскликнула Джейн, ныряя в тему с роскошным всплеском охотника, когда он оставляет большую дорогу и чувствует торф под копытами своей лошади. — Я думаю, все они такие! Вы едва поверите, какие хлопоты я перижила в этом году. Но я не вижу, на что вам жаловаться — вашей матери так чудесно везет со слугами. Стурридж, например — он у вас много лет, и я убеждена, что он — образец дворецкого.

— Именно в этом и заключается трудность, — сказал Кловис. — Когда слуги у вас годами, они становятся по-настоящему серьезной неприятностью. Слуги типа «сегодня здесь, а завтра ухожу» не в счет — вы их просто меняете. Именно долгожители и образцы — настоящая тревога.

— Ну, если они вполне удовлетворительно…

— Хлопоты они все равно приносят. Вы упомянули Стурриджа. Именно о Стурридже я особенно думал, когда делал замечание о том, что слуги приносят неприятности.

— Великолепный Стурридж — и неприятность! Я в это не верю.

— Знаю, что он великолепен, и мы просто не сможем без него обойтись. Он — один из самых надежных элементов в нашем весьма анархическом хозяйстве. Но его большая аккуратность имеет свои обратные стороны. Вы когда-нибудь задумывались, что это такое неустанно выполнять правильные дела правильным образом в одном и том же окружении большую часть своей жизни? Все знать, все упорядочивать, всем точно руководить: какое серебро, хрусталь и скатерти надо ставить и накрывать по каким случаям, до мелочей продумывать и неуклонно управлять пошребом, кладовой и посудным шкафом, быть бесшумным, неосязаемым, вездесущим и — насколько касается собственного дела — всезнающим?

— Я наверное сошла бы с ума, — убежденно сказала Джейн.

— Точно, — задумчиво сказал Кловис, пробуя свой завершенный коктейль Элла Уилер Уилкокс.

— Но Стурридж не сошел с ума, — сказала Джейн с ноткой вопроса в голосе.

— В большинстве случаев он совершенно здоров и надежен, — сказала Кловис, — но временами подвержен в высшей степени упрямым иллюзиям, и в этих случаях становится не просто неприятностью, но решительным затруднением.

— Какие иллюзии?

— К несчастью, обычно они концентрируются на одном из гостей дома и именно отсюда исходит неловкость. Например, он взял в голову, что Матильда Шерингхем — это пророк Илия, а так как все, что он помнил об истории Илии, был эпизод с воронами в пустыне, он абсолютно отказывался вмешиваться в то, что он воображал было личным делом Матильды — в доставку ей провизии, не разрешая, например, чтобы чай подавали ей наверх по утрам, а если он прислуживал за столом, то подавая блюда, он всегда ее пропускал.

— Как неприятно. И что вы с этим сделали?

— О, Матильда получала еду другим способом, но мы рассудили, что для нее лучше сократить визит. В действительности, только это и можно было сделать, — сказал Кловис с особым нажимом.

— Я бы так не поступила, — сказала Джейн, — я бы высмеяла его как-нибудь. И, конечно, не уехала бы.

Кловис нахмурился.

— Не совсем мудро высмеивать людей, когда они вбивают такие идеи себе в голову. Не известно, куда они могут зайти, если их поощрить.

— Не хотите ли вы сказать, что он может быть опасен, — спросила Джейн с некоторой тревогой.

— Никогда нельзя быть уверенным, — сказал Кловис, — время от времениу него возникают некоторые идеи о гостях, которые могут принять несчастливую форму. Именно это и беспокоит меня в настоящий момент.

— Что же, сейчас ему приглянулся кто-нибудь из присутствующих? — возбужденно спросила Джейн. — Как волнительно! Скажите мне, кто это?

— Вы, — коротко ответил Кловис.

— Я?

Кловис кивнул.

— И кем же, он думает, являюсь я?

— Королевой Анной, — был неожиданный ответ.

— Королевой Анной! Какая мысль. Но в любом случае относительно ее нет никакой опасности; она такая бесцветная личность.

— Что потомки главным образом говорили о королеве Анне? — спросил Кловис весьма сурово.

— Единственное, что я о ней могу припомнить, — сказала Джейн, — это пословица: королева Анна мертва.

— Точно, — сказал Кловис, пристально разглядывая бокал, содержащий коктейль Элла Уилер Уилкокс, — мертва.

— Вы хотите сказать, что он принимает меня за дух королевы Анны? — спросила Джейн.

— Дух? Нет, дорогая. Никто не слыхивал о духе, который выходит к завтраку и ест почки, тосты и мед со здоровым аппетитом. Нет, именно факт, что вы существуете такая живая и цветущая, сбивает с толку и раздражает его. Всю свою жизнь он привык смотреть на королеву Анну, как на песонификацию всего, что умерло и ушло; знаете — мертва, как королева Анна — а сейчас он наполняет за ленчем и обедом ваш бокал и прислушивается к вашему рассказу о веселом времени, которое вы провели на Дублинских конных скачках, и, естественно, он чувствует, что с вами что-то не то.

— Но он же не будет из-зи этого откровенно враждебен ко мне? — нервно спросила Джейн.

— Вплоть до сегодняшнего ленча я не был по-настоящему встревожен, — сказал Кловис, — но сегодня я застал его пожирающим вас весьма зловещим взглядом и бормочущим: — Она давно должна быть мертвой, давно должна, и кто-то должен за этим присмотреть. Вот почему я рассказал об этом вам.

— Это же ужас, — сказала Джейн, — ваша мать должна была сразу сказать мне об этом.

— Моя мать не должна слышать об этом ни единого слова, — сурово сказал Кловис, — это страшно расстроит ее. Она полагается на Стурриджа во всем.

— Но он же может убить меня в любой момент, — запротестовала Джейн.

— Не в данный момент: сегодня весь день он занят столовым серебром.

— Вам все всремя надо внимательно приглядывать за ним и быть наготове предотвратить любую смертоносную атаку, — сказала Джейн и добавила тоном слабого упрямства: — Страшно находиться в подобной ситуации, когда безумный дворецкий нависает над вами, как меч над Как-его-там-царем, но я конечно не сокращу свой визит.

Кловис чудовищно выругался про себя; чудо, очевидно, провалилось.

Лишь на следующее утро в холле после позднего завтрака к Кловису пришло окончательное озарение, когла он стоял, занимаясь выведением пятен ржавчины со старинного кинжала.

— Где мисс Мартлет? — спросил он дворецкого, который в этот момент пересекал холл.

— Пишет письма в гостиной, — ответил Стурридж, объявляя факт, в котором спрашивающий был вполне уверен.

— Она хотела скопировать надпись с этой древней сабли с сетчатой рукоятью, — сказал Кловис, указывая не ценное оружие, висящее на стене. — Я хочу, чтобы вы отнесли ей саблю; у меня руки в масле. Возьмите ее без ножен, так меньше хлопот.

Дворецкий взял саблю, весьма острую и сверкающую для своего почтенного возраста, и понес ее в гостиную. Возле письменного столя находилась дверь, ведущая на боковую лестницу; Джейн вылетела в нее с такой молниеносной скоростью, что дворецкий засомневался, видела ли она вообще, что он вошел. Через полчаса Кловис вез ее и ее наспех собранный багаж на станцию.

— Мат будет страшно огорчена, когда вернется с верховой прогулки и обнаружит, что вы уехали, — заметил он отбыающей гостье, — но я сочиню какую-нибудь историю о срочной телеграмме, вызвавшей вас. Не следует без нужды тревожить ее по поводу Стурриджа.

Джейн слегка фыркнула на мысль Кловиса о ненужной тревоге, и была почти груба с молодым человеком, который пришел в себя только после вдумчивого исследования содержимого корзинки для ленча.

Чудо слегка потеряло в своей полезности после того, как Дора в тот же день написала, что откладывает дату своего визита, но в любом случае Кловис заслужил репутацию единственного человеческого существа, которому когда-либо удалось выбить Джейн Мартлет из расписания ее миграций.

В качестве особого развлечения детей повезли на пески Джегборо. Ноколаса не взяли; он был в немилости. Всего лишь утром он отказался есть свой целебный хлеб-с-молоком на том кажущемся нелепом основании, что в нем была лягушка. Более старшие, более мудрые и более хорошие люди говорили ему, что невозможно чтобы лягушка была в его молоке, и чтобы он не болтал чепухи; он, тем не менее, продолжал упорствовать в том, что казалось сущей бессмыслицей, и с большими подробностями описывал окраску и особые приметы предполагаемой лягушки. Драматической частью инцидента оказалось то, что в кружке молока Николаса действительно была лягушка; он сам положил ее туда и поэтому чувствовал, что имеет право кое-что знать об этом. Удовольствие от ловли лягушки в саду и опускания ее в сосуд для целебного хлеба с молоком возрастало до громадной величины не только из-за того, что он оставался совершенно чистым во всей этой проделке, но и из-за того, что более старшие, более мудрые и более хорошие люди оказались в глубоком заблуждении по вопросу, относительно которого они выражали свою абсолютную уверенность.

— Вы говорили, что не может быть лягушки в моем хлебе-с-молоком; но все таки в моем хлебе-с молоком была лягушка, — повторял он с настойчивостью искусного тактика, который не намерен покадать благоприятного плацдарма.

Поэтому его кузена и кузину, и его совершенно незаинтересованно меньшего брата взяли на пески Джегборо на день, а он был оставлен дома. Его двоюродная тетушка, которая с неоправданной силой воображения утверждала, что она является и его тетушкой, наспех изобрела экспедицию в Джегборо, чтобы произвести на Николаса впечатление удовольствиями, которых он только что лишился из-за своего позорного поведения за завтраком. Такова была ее манера: когда кто-нибудь из детей лишался ее благосклонности, импровизировать какой-нибудь праздник, от которого виновника сурово отстраняли; если же все дети прогрешали коллективно, им вдруг сообщали о цирке в соседнем городке, цирке невероятной красоты и с неисчислимым количеством слонов, в который, если бы не их испорченность, их повели бы сегодня.

Когда настал момент отправления экспедиции, для Николаса нашлось несколько приличествующих случаю слез. Правда, фактически все слезы были пролиты его кузиной, которая очень больно ударилась коленом о ступеньку экипажа, когда карабкалась в него.

— Как она выла, — радостно сказал Николас, когда экспедиция удалилась без малейшего воодушевления, которое по идее делжно бы было ее хорактеризовать.

— Это у нее скоро пройдет, — сказала тетушка-самозванка, — сегодня великолепный день для поездки по таки красивым пескам. Как они будут наслаждаться!

— Бобби не будет наслаждаться, и он совсем не хотел кататься, — сказал Николас со зловещим смешком, — у него ботинки жмут. Они слишком тесные.

— Почему он не сказал мне, что они жмут? — довольно резко спросила тетушка.

— Он дважды сказал вам, не вы не слушали. Вы часто не слушаете, когда мы говорим вам важные вещи.

— Ты не пойдешь в крыжовник! — сказала тетушка, меняя тему.

— Почему? — потребовал Николас.

— Потому что ты в немилости, — надменно ответила тетушка.

Николас ощущал небезупречность данного объяснения; он знал, что прекрасно способен одновременно быть и в немилости, и в крыжовнике. Для тетушки было очевидно, что он решил пойти в крыжовник — только потому, — заметила она про себя, — что я сказала ему не делать этого.

В крыжовник вели две калитки, через которые можно было войти, и если уж маленький человек вроде Николаса проскользнул туда, он мог эффективно исчезнуть из вида среди маскирующей поросли артишоков, малиновых кустов и фруктовых деревьев. Сегодня у тетушки было множество других дел, но она потратила два часа на пустячные садовые операции среди цветочных клумб и зарослей кустарников, где она могла держать бдительный взгляд на двух дверях, ведущих в запретный рай. Она была женщина с деями и снеимоверной силой концентрации.