Читаем Золотой дублон Брашера онлайн бесплатно

Дом стоял на Дрезден-авеню в Пасадене. Большой, тяжелый, холодный на вид дом из бордового кирпича, крытый терракотовой черепицей и отделанный белым камнем. Окна первого этажа высокие, второго — маленькие, обильно украшенные каменной резьбой под рококо.

Чудесный зеленый газон мягко стекал от фасада и прилегающих кустов к тротуару, разбиваясь по дороге об огромную магнолию, словно прохладный зеленый прибой о скалу. Широкая дорога вела к стоянке у дома, а над ней цвели три белые акации. Всюду запах летнего утра, и все растущее совершенно неподвижно в бездыханном воздухе.

Все, что я знал об этих людях, — это то, что их зовут миссис Элизабет Брайт Мердок с семьей и что она хотела нанять милого, аккуратного частного детектива, который не станет бросать окурки на пол и носить при себе более одного револьвера. Еще я знал, что она вдова старого прощелыги с бакенбардами по имени Джаспер Мердок, который заработал кучу денег, оказывая услуги нашему городу, и его фотографию ежегодно в день его памяти помещали в пасаденской газете с указанием дат рождения и смерти и надписью: «Его жизнь была служением».

Я оставил машину на улице, прошел по уложенным в газон камням и позвонил в дверь под кирпичным портиком. Рядом на бетонном постаменте стояла маленькая крашеная гипсовая фигурка негритенка в белых бриджах, зеленой куртке и красной кепке, с хлыстом в руках. Вид у него был немного грустный, словно он давно здесь стоит и уже стал терять надежду. Дожидаясь, пока откроют, я подошел к нему и погладил по голове.

Через некоторое время средних лет гадюка в костюме горничной открыла дверь на ширину ладони и блеснула на меня маленькими глазками.

— Филип Марлоу, — представился я. — К миссис Мердок. Меня ждут.

Средних лет гадюка хрустнула зубами, мигнула и спросила железным голосом:

— К которой?

— Как?

— К которой миссис Мердок?

— К миссис Элизабет Брайт Мердок, — сказал я. — Я не знал, что их больше одной.

— А надо знать, — отрезала она. — Карточка есть?

Дверь она все еще держала едва открытой, высунув в щель нос и тонкую жилистую руку. Я достал из бумажника визитную карточку, на которой стояло только мое имя, и положил ей на ладонь. Рука и нос исчезли, и дверь захлопнулась перед моим лицом.

Я подумал, не стоит ли пройти к заднему входу, подошел к негритенку, погладил его по голове и сказал:

— Оба мы с тобой, брат…

Времени прошло много. Я сунул в рот сигарету, но не зажег. Мимо дома в бело-голубой машине проехал Веселый человек, из его приемника гремела «Индейка в смородине». Большая черная с золотом бабочка вспорхнула и села на куст у моего плеча, пару раз медленно открыла и закрыла крылья, потом тяжело поднялась и улетела в неподвижном, горячем, пахучем воздухе.

Дверь открылась, и гадюка произнесла:

— Входите.

Я вошел. За дверью была большая и прохладная зала, покойная, как кладбищенская часовня, и пахнущая чем-то похожим. Гобелены на бледных стенах, железные решетки, имитирующие балконы за высокими окнами, тяжелые резные стулья с плюшевыми сиденьями, ковровыми спинками и блеклыми золотыми кистями по бокам. В глубине — зеркальное окно размером с теннисный корт. Рядом занавешенная стеклянная дверь. Старая, заплесневелая, душная, нелепая, чистая и унылая комната. Непохоже, чтобы кому-нибудь хотелось посидеть здесь или просто зайти. Мраморные столики на кривых ножках, мраморные статуэтки двух цветов. Масса хлама, который не вычистить и за неделю. Масса денег, и все зря. Лет тридцать назад в богатом и тихом провинциальном городке, каким была тогда Пасадена, эта зала, должно быть, считалась верхом роскоши.

Мы вышли в коридор, гадюка открыла дверь и показала, что мне сюда.

— Мистер Марлоу, — объявила она в открытую дверь и ушла, скрипя зубами.

Это была небольшая комната, выходящая окнами в сад. Обставлена, как контора, на полу уродливый бурый ковер. Здесь было все, что ожидаешь увидеть в маленькой конторе. За пишущей машинкой сидела стройная, хрупкая девушка в роговых очках. Руки ее лежали на клавишах, но бумаги в машинке не было. Она проследила за мной глазами с неподвижным, глуповатым выражением человека, позирующего фотографу. Ясным, чистым голосом предложила мне сесть.

— Я мисс Дэвис, секретарь миссис Мердок. Она просила получить у вас рекомендации.

— Рекомендации?

— Конечно. Рекомендации. Вас это удивляет?

Я положил шляпу на стол, а незажженную сигарету на шляпу.

— Вы хотите сказать, что она меня пригласила, ничего обо мне не зная?

Губы у нее дрогнули, и она их прикусила. Я не понял, испугалась ли она, или обиделась, или просто с трудом сохраняла холодный деловой вид.

— Она узнала о вас от управляющего отделением Калифорнийского банка. Но лично она вас не знает.

— Приготовьте карандаш.

Она подняла карандаш и показала мне, что он заточен и готов к работе.

Я сказал:

— Ну, для начала вице-президент этого самого банка Джордж С. Лик. Он из центральной конторы. Потом сенатор штата Хьюстон Оглторп. Он сейчас либо в Сакраменто, либо в своем кабинете в Лос-Анджелесе. Потом Сидней Дрейфус из адвокатской фирмы «Дрейфус, Тернер и Свейн». Записали?

Писала она быстро и ловко. Не поднимая головы, она кивнула. В волосах ее блеснуло солнце.

— Оливер Фрай из корпорации «Фрай-Кранц, Буровое оборудование», контора на Девятой Восточной в промышленной зоне. Потом, если вам нужна пара полицейских, Бернард Олс из канцелярии окружного прокурора и лейтенант Карл Рэндал из Центрального отдела по расследованию убийств. Этого, по-вашему, довольно?

— Не смейтесь надо мной. Я только выполняю, что мне приказано, — сказала она, положила блокнот на стол и принялась за дело.

Пока она искала номера в телефонной книге и звонила, я ее разглядывал. Она была бледна естественной бледностью блондинки и выглядела достаточно здоровой. Ее светлые волосы не были некрасивы, но были так туго зачесаны назад, что почти вовсе теряли вид прически. Брови тонкие и необычно прямые, чуть темнее волос, почти каштановые. Подбородок слишком маленький, слишком острый и нетвердый. На лице у нее почти не было грима, за исключением ярко-оранжевой помады на губах, да и той чуть-чуть. Глаза за стеклами были огромные, темно-синие, с большими зрачками и неопределенным выражением. Тяжелые веки придавали лицу восточный вид, а может быть, от природы кожа была стянута в углах глаз. Во всем лице было необъяснимое, нервное обаяние, которому не хватало умелого грима, чтобы стать неотразимым.

Одета она была в гладкое полотняное платье с короткими рукавами. На голых руках светлые волоски и несколько веснушек.

Я не очень прислушивался к тому, что она говорила по телефону. Все, что ей говорили, она стенографировала уверенными ударами карандаша. Закончив с этим, она повесила телефонную книгу на крючок, встала, расправила платье и сказала:

— Будьте любезны подождать несколько минут, — и пошла к двери. С полдороги она вернулась, со стуком задвинула верхний ящик стола и вышла. Дверь закрылась. Тишина. За окном гудят пчелы. Где-то вдалеке слышен вой пылесоса. Я взял свою сигарету, сунул ее в рот, обошел стол и выдвинул ящик, который она закрыла перед уходом.

Меня это не касалось. Просто было любопытно. Не мое дело, что в столе она держит маленький автоматический «кольт». Я закрыл ящик и сел.

Ее не было минуты четыре. Потом дверь открылась, и она сказала:

— Миссис Мердок ждет вас.

Мы прошли по каким-то коридорам, она открыла двустворчатую стеклянную дверь и пропустила меня. Я вошел, и двери за мной закрылись.

Внутри было так темно, что поначалу я ничего не видел, кроме полосок света, проникающих через густые кусты и плотные шторы. Комната была похожа на застекленную веранду, которой позволили зарасти плющом. Обставлена она была плетеной мебелью, на полу циновки. У окна плетеный шезлонг с изогнутой спинкой и горой подушек, которой хватило бы и слону, а в шезлонге, откинувшись, сидела женщина со стаканом вина в руке. Я почувствовал густой винный запах прежде, чем успел оглядеться. Потом мои глаза привыкли к полутьме, я рассмотрел ее.

Широкое лицо с массой подбородков. Волосы цвета жести закручены в грубый перманент, тяжелый клюв и большие влажные глаза с выражением мокрого булыжника. На шее косынка, но такая шея лучше смотрелась бы из борцовки. Одета она была в серое шелковое платье, из которого выглядывали голые руки в пестрых пятнах; в ушах гранатовые серьги. Рядом с ней стоял стеклянный столик с бутылкой портвейна. Она прихлебывала вино, глядя на меня поверх стакана, и молчала.

Я не двигался. Она держала меня на ногах, пока не допила свой стакан, поставила его на столик и опять наполнила. Потом вытерла губы платком. Потом заговорила. Голос ее имел все качества низкого баритона и не допускал никаких глупостей.

— Сядьте, мистер Марлоу. И пожалуйста, не курите. У меня астма.

Я сел в плетеную качалку и сунул все еще незажженную сигарету за платок в нагрудном кармане.

— Я еще не имела дел с частными детективами, мистер Марлоу. Я ничего о них не знаю. Ваши рекомендации звучат удовлетворительно. Сколько вы берете?

— За что, миссис Мердок?

— За исключительно конфиденциальное дело, естественно. Не для полиции. Если бы здесь годилась полиция, я бы вызвала полицейских.

— Я беру 25 долларов в день, миссис Мердок. Плюс расходы, конечно.

— Видимо, это немало. Вы зарабатываете большие деньги. — Она отхлебнула портвейна. Я не люблю портвейн в жару, но приятно, когда можешь отказаться от предложенного.

— Нет, — сказал я, — немного. Разумеется, можно нанять детектива за любые деньги. Как адвоката. Или дантиста. У меня нет организации. Я работаю один и веду не более одного дела за раз. Я рискую, иногда очень рискую, но я не работаю круглые сутки. Нет, я не думаю, что 25 долларов в день — это слишком много.

— Понимаю. А что за расходы?

— Никогда не заешь, что и где. По мелочам.

— Я бы все же хотела знать, — едко сказала она.

— Вы и будете знать. Получите полный отчет. Если у вас будут возражения, можете оспаривать.

— Какой суммой вы собираетесь ограничиться?

— Мне хватит ста долларов, — ответил я.

— Надеюсь, что так, — пробормотала она и отхлебнула.

— От людей в вашем положении я не всегда беру гонорар.

— Мистер Марлоу, я серьезная женщина. Не позволяйте себе пугаться меня. Если я могу вас испугать, пользы мне от вас будет немного.

Я кивнул и решил дать ей выговориться.

Она вдруг рассмеялась, потом рыгнула. Миленько так рыгнула, ненавязчиво, и исполнено это было с полной непосредственностью.

— Все моя астма, — сказала она. — Пью это вино как лекарство. Поэтому вам не предлагаю.

Я положил ногу на ногу; надеюсь, это сказалось на ее астме.

— Собственно, — сказала она, — не в деньгах дело. Люди в моем положении вечно переплачивают и привыкают к этому. Надеюсь, вы будете стоить этих денег. Суть вот в чем. У меня украли нечто ценное. Я хочу получить эту вещь обратно, но мне нужно больше. Я не хочу никого сажать за решетку: так случилось, что вор — член моей семьи. По браку.

Она повертела стакан толстыми пальцами и рассеянно улыбнулась в полумрак комнаты.

— Моя невестка, — сказала она. — Очаровательная девушка — и твердая, как дубовая доска.

Она взглянула на меня вдруг засветившимися глазами.

— У меня есть сын — дубина стоеросовая. Но я его очень люблю. Около года назад он по-идиотски женился, без моего согласия. Это было очень глупо с его стороны, потому что он неспособен заработать на жизнь, и все деньги, которые у него есть, даю ему я. А я не очень щедра… Дама, которую он избрал или которая избрала его, пела в ночном клубе. Ее зовут Линда Конкест. Жили они в этом доме. Мы не ругались, потому что я не позволяю ругаться с собой в моем доме, но доброго чувства между нами не было. Я оплачивала их счета, дала каждому по машине, выделила ей достаточно денег, чтобы достойно, но не броско одеваться, и так далее. Конечно, эта жизнь ей наскучила. Конечно, ей стало скучно с моим сыном. Мне самой с ним скучно. Во всяком случае, неделю назад или около того она внезапно уехала, не оставив адреса и не простившись.

Она закашлялась, отыскала носовой платок и высморкалась.

— С ней пропала монета, — продолжала она. — Редкая золотая монета, прозванная Дублон Брашера. Она была гордостью коллекции моего покойного мужа. Он всерьез относился к таким вещам, я нет. Держу коллекцию нетронутой со дня его смерти — он умер 4 года назад. Она наверху, заперта в сейфе. Монета застрахована, но я пока не сообщала о пропаже. И не стану сообщать, если можно обойтись без этого. Я совершенно уверена, что ее взяла Линда. Говорят, монета стоит больше десяти тысяч. Она была отлита как пробный экземпляр.

— Ее будет чертовски трудно продать, — сказал я.

— Может быть. Я не знаю. Я ее не хватилась до вчерашнего дня. Могла бы вообще не заметить, потому что близко не подхожу к коллекции. И вчера бы не хватилась, если бы из Лос-Анджелеса не позвонил человек по фамилии Моргенштерн, который назвался ювелиром и спросил, не продается ли Дублон Мердока, как он его назвал. Говорил с ним мой сын. Он ответил, что вряд ли монету можно купить, ее никогда не предлагали на продажу, но, мол, если мистер Моргенштерн позвонит в другой раз, он сможет поговорить со мной. Тогда звонок был некстати, я отдыхала. Этот человек обещал перезвонить. Мой сын передал разговор мисс Дэвис, она доложила мне. Я решила позвонить ему, мне стало любопытно.

Она выпила еще портвейна, помахала платком перед носом и крякнула.

— Почему вам стало любопытно, миссис Мердок? — спросил я, чтобы что-нибудь спросить.

— Если этот человек хоть что-нибудь понимает в своем деле, он должен знать, что монета не продается. Мой муж, Джаспер Мердок, указал в завещании, что ни одна монета из коллекции не может быть продана, заложена или передана кому-либо до моей смерти. Монеты нельзя выносить из дома, кроме того случая, если сам дом будет поврежден настолько, что это станет необходимо, да и то с разрешения душеприказчиков. Мой муж, — она криво усмехнулась, — видимо, чувствовал, что эти металлические кружки интересовали меня еще при его жизни.

За окнами был чудесный день, сияло солнце, переливались цветы, пели птицы. По улице с приятным отдаленным шумом проезжали машины. Но в этой затененной комнате, рядом с этой твердолицей женщиной, в запахе спиртного весь прочий мир казался нереальным. Я почесал ногу и стал ждать продолжения.

— Я поговорила с мистером Моргенштерном. Полное его имя Элизия Моргенштерн, он держит контору где-то на Девятой улице Лос-Анджелеса. Я ему сказала, что коллекция Мердока не продается, не продавалась и, пока это дело в моих руках, продаваться не будет и что я удивлена тем, что он этого не знает. Он помялся так и эдак, а потом спросил, можно ли осмотреть монету. Я ответила, конечно, нет. Он довольно сухо простился и повесил трубку. Голос был стариковский. Ну, я поднялась наверх, чтобы самой посмотреть на дублон, я его уже год не видела. На обычном месте в сейфе его не было.

Я промолчал. Она подлила в стакан, побарабанила пальцами по подлокотнику:

— Можете представить, что я подумала.

Я сказал:

— Об этом мистере Моргенштерне. Кто-то предложил ему монету, и он понял или заподозрил, откуда она взялась. Видимо, монета очень редкая.