Читаем Золотое яблоко онлайн бесплатно

Два нью-йоркских детектива, Сол Гудман и Барни Малдун, начинают расследование дела о взрыве в редакции ультралевого журнала «Конфронтэйшн» и исчезновении его редактора Джо Малика. Вскоре они обнаруживают, что Малик вел журналистское расследование ряда громких убийств (в том числе братьев Кеннеди и Мартина Лютера Кинга) и интересовался деятельностью тайного общества иллюминатов («просветленных»). Разбирая оставшиеся после Малика материалы, детективы вдруг осознают, что стоят на пороге смертельно опасной тайны. Но выбор сделан: скрывшись от преследующих их по пятам агентов ФБР (или самих иллюминатов?), ветераны полиции бросаются с головой в паутину жутких всемирных заговоров.

А тем временем молодого репортера «Конфронтэйшн» Джорджа Дорна, посланного Маликом в техасский город Мэд-Дог (оплот ультраправых сил), арестует за хранение марихуаны местный шериф Картрайт. Дорна бросают в тюрьму и начинают «прессовать» как физически, так и психически, поместив в одну камеру с уголовником-извращенцем. Внезапно группа странных террористов взрывает тюремную стену и похищает молодого репортера. Вскоре он оказывается на борту невиданной золотой подводной лодки «Лейф Эриксон». Ее изобретатель и капитан, загадочный Хагбард Челине, – лидер секты дискордианцев, поклоняющихся Эриде, древнегреческой богине раздора и хаоса. Как объясняет Хагбард Джорджу, дискордианцы испокон веков ведут борьбу с иллюминатами – кукловодами, дергающими за ниточки всех остальных (подставных) всемирных заговоров и тайных обществ. Поклонники Эриды – единственные, кого иллюминаты никогда не смогут подчинить себе. Кроме экипажа «Лейфа Эриксона», в мире есть и другие дискордианские группы.

Иллюминаты планируют «имманентизировать Эсхатон» (что в практическом смысле означает массовые человеческие жертвоприношения) и использовать высвободившуюся при этом психическую энергию для собственного «трансцендентального просветления», или «окончательной иллюминизации» (что в практическом смысле означает бессмертие и всемогущество). Они пробуют развязать мировую ядерную войну из-за революции на африканском острове Фернандо-По и устроить утечку мощнейшего биологического оружия с секретной базы близ Лас-Вегаса, но, похоже, это лишь отвлекающие маневры. Главный удар по человечеству будет нанесен в немецком городе Ингольштадте, колыбели исторического общества «Баварских Иллюминатов», основанного Адамом Вейсгауптом в XVIII веке. Там должен состояться грандиознейший рок-фестиваль, названный «европейским Вудстоком». Время удара – Вальпургиева ночь. Хагбард форсирует инициацию своих новобранцев и готовится к бою.

Таково краткое содержание первой части трилогии «Иллюминатус!», которая называется «Глаз в пирамиде» и издана отдельным томом. И все, что было нами сказано до сих пор, сказано для тех, кто не читал «Глаза в пирамиде». Тех же, для кого настоящая книга, «Золотое Яблоко», – долгожданное продолжение, мы хотим попросить: пожалуйста, пока вы не прочтете всей трилогии, не торопитесь выносить суждений. Легко сравнивать «Иллюминатуса!» с «конспирологическими» романами следующих поколений (в частности, с «Маятником Фуко» и пресловутым «Кодом да Винчи»). Легко прочесть в Интернете о том, что «Иллюминатус!» – это вообще всего лишь пародия на все и всяческие «теории заговоров». Реальность, как всегда бывает, гораздо сложнее сравнений и ярлыков. В этом произведении действительно очень много «фирменного» уилсоновского юмора, пародий на американские культурные иконы и политической сатиры (к сожалению, русскому читателю, особенно молодому, не всегда с ходу понятной, – но вот тут-то как раз и поможет Интернет; мы стремились свести объем комментариев к самому необходимому минимуму). Но «Иллюминатус!» – это не просто «прикол» объемом в восемьсот страниц; это и героическая сага о новых викингах, и священное предание, и учебное пособие по теории когнитивного диссонанса, и трактат по экономике анархизма, и много чего еще. В том числе и много пронзительно трагичных эпизодов. Так что желаю вам разнообразного чтения. Встретимся в Части Третьей. Да здравствует Дискордия!

Андрей Костенко

Утро 25 апреля Джон Диллинджер начал с беглого просмотра «Нью-Йорк таймс»; как он заметил, фнордов было больше обычного. «Верьмо допало в пентилятор», – мысленно ухмыльнулся он, включая восьмичасовые новости, – и, как нарочно, попал на сообщение о происшествии в особняке Дрейка: еще один плохой знак. В Лас-Вегасе, в залах, где никогда не выключался свет, никто из игроков не заметил, что уже наступило утро. Кармел, возвращаясь из пустыни, где похоронил Шерри Бренди, съехал с дороги, чтобы оглядеть дом доктора Чарли Мочениго в надежде увидеть или услышать что-нибудь полезное. Он услышал револьверный выстрел и быстро укатил прочь. Оглянувшись, увидел столб пламени, подскочивший до небес. Над Атлантическим океаном Р. Бакминстер Фуллер посмотрел на стрелки трех пар своих часов и увидел, что в самолете сейчас два часа ночи, в Найроби, куда он летел, полночь, а дома в Карбондэйле (штат Иллинойс) уже шесть утра. В самом Найроби Нкрумах Фубар, изготовитель кукол вуду, причинявших головную боль президенту Соединенных Штатов, готовился ко сну, с нетерпением ожидая завтрашней лекции мистера Фуллера в университете. (Мистер Фубар с его сложным примитивизмом, как и Саймон Мун с его примитивистской сложностью, не считал, что магия противоречит математике.)

В Вашингтоне часы пробили пять; «фольксваген», украденный Беном Вольпе, притормозил у дома сенатора Эдварда Коука Бейкона, самого известного американского либерала и главной надежды всех молодых людей, еще не вступивших в «Моритури».

– Одна нога здесь, одна там, – лаконично скомандовал Бен Вольпе своим спутникам, – «приковбойте».

Сенатор Бейкон перевернулся в постели на другой бок (Альберт «Учитель» Штерн стреляет в Голландца) и пробормотал: «Нью-арк». Лежавшая рядом жена проснулась: ей послышался шум в саду («Мама, мама, мама», – бормочет Голландец). «Мама», – слышит она голос сына и опять засыпает. Но град пуль выбрасывает ее из сна в море крови; в одной вспышке она видит умирающего рядом мужа, сына, плачущего двадцать лет назад над сдохшей черепашкой, лицо Менди Вейсса и пятящихся из комнаты Бена Вольпе и двух других.

В 1936 году, когда Роберт Патни Дрейк вернулся из Европы, собираясь стать вице-президентом отцовского банка в Бостоне, полиция уже знала, что на самом деле Голландца застрелил отнюдь не Альберт Учитель. Однако лишь немногие, вроде Эллиота Несса, обладали информацией, что его заказали мистер Счастливчик Лучано и мистер Альфонс Капоне (из тюремного заключения в Атланте) через Федерико Малдонадо. И никто за пределами Синдиката не ведал имен настоящих убийц – Джимми Землеройки, Чарли Жука и Менди Вейсса. Никто, кроме Роберта Патни Дрейка.

1 апреля 1936 года в доме Федерико Малдонадо зазвонил телефон. Когда Малдонадо поднял трубку, некто с интеллигентным бостонским выговором произнес: «Мама это лучший выбор. Не дайте Сатане тянуть вас слишком быстро». И повесил трубку.

Малдонадо думал об этом весь день, а вечером поделился с одним очень близким другом:

– Сегодня мне позвонил какой-то псих и произнес часть той тирады, которую Голландец выдал копам перед смертью. И что забавно: он повторил именно то, что могло бы нас всех погубить, если бы хоть кто-то в полиции или ФБР понял смысл.

– Бывают такие психи, – изрек в ответ мафиозный дон, элегантный пожилой джентльмен, похожий на одного из соколов Фридриха Второго. – Они умеют настраиваться, как цыгане. Телепатия, понимаешь? Однако, в отличие от цыган, у них в голове все перепутывается, потому что они психи.

– Да, наверное, ты прав, – согласился Малдонадо. – Он вспомнил своего сумасшедшего дядюшку, который среди бессвязной чепухи о том, как священники «это самое» со служками в алтаре или как Муссолини прятался на пожарной лестнице, иногда вдруг произносил такой секрет Братства, о котором никак не мог знать. – Они настраиваются – как и Глаз, а?

И он расхохотался.

На следующее утро телефон зазвонил снова, и тот же голос с новоанглийской интонацией произнес: «Грязные крысы настроились. Порция свежей бобовой похлебки». Малдонадо бросило в холодный пот; тогда-то он и решил, что его сын, священник, будет каждое воскресенье служить мессу за упокой души Голландца.

Малдонадо думал об этом весь день: «Бостон… акцент ведь явно бостонский… Когда-то там были ведьмы. Порция свежей бобовой похлебки. Боже, ведь Гарвард совсем рядом с Бостоном, а Гувер набирает федералов в Гарвардском юридическом институте. Неужели среди юристов тоже есть ведьмы? Приковбойте сукина сына, приказал я, и они нашли его в мужском сортире. Вот чертов Голландец. Пуля в брюхе, но успел выболтать все, что можно, о Segreto[1]. Проклятые tedeschi[2]…»

В тот вечер Роберт Патни Дрейк ужинал омаром «Ньюберг» с одной юной леди из малоизвестной ветви Фамилии Морганов. Затем они сходили в кино на «Табачную дорогу». В такси, по пути в отель, Дрейк всерьез обсуждал с ней страдания бедняков и мастерство Генри Халла, сыгравшего роль Джитера. После этого он трахал ее в своем номере до самого завтрака. В десять утра, после того как юная леди удалилась, Дрейк вышел из душа – тридцатитрехлетний, богатый, привлекательный голый самец, ощущающий себя здоровым и счастливым хищным млекопитающим. Оглядывая свой пенис и вспоминая змей из мескалиновых видений в Цюрихе, он накинул на себя купальный халат, стоивший столько, что на эти деньги голодающая семья из близлежащих трущоб могла бы кормиться в течение полугода. Потом он закурил толстую кубинскую сигару и сел возле телефона – счастливый хищник-самец. Набирая номер и прислушиваясь к щелчкам в трубке, Дрейк вспоминал аромат духов матери, склонившейся над его детской кроваткой однажды вечером тридцать два года назад, и запах ее грудей, а также свой первый гомосексуальный эксперимент в Бостонском Парке – бледный опустился перед ним в туалетной кабинке, запах мочи и лизола, а на двери выцарапано: «Элеонора Рузвельт сосет»… и промелькнувшая на миг фантазия, что перед его горячим твердым членом, как в церкви, преклонил колени не какой-то педик, а жена самого Президента…

– Да? – послышался в трубке раздраженный звенящий голос Бананового Носа Малдонадо.

– Когда я зашел в сортир, парень вышел на меня, – сказал Дрейк, растягивая слова и ощущая, как эрекция усиливается. – А как остальные шестнадцать? – Он быстро положил трубку.