Читаем Золото онлайн бесплатно

В зумпфе{1} шахты № 4 толпились забойщики и откатчики. Электричество не горело — что-то случилось с динамо, — красные язычки стеариновых свечей беспокойно качались, завивая черные жала. По стойкам тревожно метались уродливые тени. Необычное явление — под ногами дребезжа катался жестяной фонарь, никто не потрудился поднять его. Стоял говор, горячие голоса раздавались в полутьме:

— Сматывайся, ребята!

Тревожные встречи и громкие разговоры в зумпфе начались с того самого дня, когда на прииске появились в богатых пальто с бобровыми воротниками, с трубками в зубах русские англичане, русские американцы, когда стало ясно, что весь край отходит в концессию «Лена-Голдфилдс-лимитед»{2}. Скоро на прииск привезут невиданную драгу{3}, ту единственную в мире по величине драгу с семнадцатифунтовыми черпаками, которую бывшие хозяева Витима и Олекмы — Лензото — не успели привезти из Америки до революции. Ненавистные личности шляются по приискам, выступают на собраниях, знакомятся, — хотя давно знакомы, — нежными голосами убеждают, что роль, которую сыграет концессия для возрождения Советской страны, необыкновенно значительна. Одним словом, явились хозяева…

— Руки отсохли браться за кайлу, — рассуждал в углу забойщик. С ним соглашались, он высказывал подземное общественное мнение.

— Э, будь же ты проклята, — крикнул кто-то с озлоблением и поддал ногой, как футбольный мяч, все ту же бленду{4}. — Вот, черт, привязалась!

Вдруг разговоры притихли. Из штрека{5} появился младший смотритель Мигалов. Крупное лицо, усеянное конопинками и старой, еще из Донбасса, угольной въедливой пылью, казалось забрызганным грязью. Глаза из-под белобрысых бровей задорно сверкнули, но сейчас же приняли начальственное выражение.

— Расходись по местам. Не на митинг спустились!

Кучки шахтеров зашевелились, звякнул сигнальный колокол. Новый окрик, более повелительный, заставил уйти курильщиков из укромных уголков за подхватами. Бадья с породой поплыла вверх, уменьшая днище в стволе шахты.

— Наше дело — подавай живее, — назидательно сказал смотритель. — Не нашего ума, что там делается.

В успокоенный зумпф все чаще вкатывались тачки. Черные откатчики торопливо громыхали камни в бадью, очередь у подъема накоплялась и таяла, растягивалась и сжималась. С довольной усмешкой на тонких губах Мигалов прислонился к стенке и поглядывал на ребят: они с каждой минутой ходили веселее, проворнее. Он вынул портсигар, достал папиросу, помял ее в пальцах, полез в карман за спичками и вдруг — улыбка исчезла с его губ, а папироса полетела на пол. По штреку необычно быстро приближался крик «берегись», будто скорый поезд, проходя станцию, непрестанно подавал тревожные гудки. В зумпф вынесся откатчик, озираясь, сверкая белками, опрокинул породу прямо на пол, выхватил у первого попавшегося парня рукоятки его тачки и стал на его место в очередь. Спустя несколько мгновений из штрека выбежал старший смотритель Пласкеев, заглянул на ходу в лицо одному, другому и, узнав, с руганью схватил за рукав только что выбежавшего из штрека огромного неуклюжего парня — Мишку Косолапого.

— Ты куда заехал? Ты почему бежал от меня? Ты в забое должен кайлить, а ты с тачкой катаешься по шахте! Сейчас же высыпь краденые пески! Где ты их взял? Опять за шуровку{6} взялись? Думаете — теперь можно. Нет, друзья, не так понимаете. Спасибо скажи своим ногам, черт косолапый, быть бы тебе наверху!

— Ты не кричи, — окинул его взглядом Мишка. — Когда поймаешь, тогда поговорим.

Мигалов отделился от подхвата, будто только что появился в зумпфе, и невинным тоном справился, в чем дело. Федор Иванович брезгливо скосил глаза на младшего смотрителя.

— Надо все-таки посматривать. Нас не касается, что там делается на белом свете. Не глупее нас, наверное. Подбери губы, если на деле стоишь.

Мигалов злым взглядом проводил начальника, а Мишка Косолапый беспечно рассмеялся.

— Нанесли же его черти. Так и думал нагонит. Он порожняком, а я с возом.

Мигалова не стеснялись. Возле кучи песка, только что вываленной на пол, ребята упали на колени и торопливо принялись выбирать на ощупь золотины. Остальную породу с богатым содержанием посовали по карманам и за голенища сапог.

— Крой, пока ярмарка, — усмехнулся Мигалов. — Только уговор — не попадайся.

— Мигалыч, приходи, вместе промоем, — пригласил Мишка.

— Мойте без меня, не надо.

Мигалов, поглядывая на ребят, незаметно вышел из зумпфа, шмыгнул в совершенно темный водоотлив, прошел по просечкам, наконец, остановился, нагнулся, пошарил под стенкой, нащупал лаз, отвалил камни и пролез сквозь тесную дыру. Рассеянный по стенкам длинного туннеля свет едва брезжил впереди. В отдаленном забое, запрещенном к выработке, было тихо, словно в могильном склепе, но привычный слух уловил мягкие шорохи. Прошел еще несколько шагов и уперся в невысокую стенку короткого отнорка{7} от забоя. Две свечи полыхали в подсвечниках, вколоченных в мякоть между камней. Тень шахтера, переломленная сводом, торопливо наклонялась, шарила под ногами. Чтобы не испугать приятеля, Мигалов кашлянул в ладонь. Молодой ловкий парень вытер грязь с лица рукавом рубахи и поставил кайлу к стенке.

— Ты, черт, подкрадешься и не услышишь.

— Ну, как дела?

— Идут. Контора пишет.

Мигалов зажёг от свечи свою бленду, присел на корточки и пристально вгляделся в искромсанную стенку. Не утерпел — потрогал рукой. Под пальцами осязались маслянистые выступы, ценность которых понятна лишь опытному шуровщику{8}.

— Тут и самородочки есть, оказывается. Ты как, Жорж, отдельно их выбираешь или с породой кайлишь?

— А ты поучи меня, как шуровать, я послушаю.

— Я не учу, а спрашиваю.

Приятели закурили. Свет фонаря, поставленного на пол, освещал их лица снизу, от этого они казались странными: с черными скулами, с розовыми ноздрями и без черепов. Шахтер и смотритель сидели в так называемом «алтаре»{9}, в забое, заделанном полуторачетвертными бревнами, скрепленными железными скобами. Много алтарей уже понаставили новые хозяева, английские капиталисты. Жорж в тишине мечтательно сказал:

— Пятнадцатый еще откупорить бы. Ну, и забой, скажу я тебе, как спирт неразведенный.

— Очень близко к откаточному, номер не пройдет.

Жорж выплюнул изо рта окурок и поправил спустившийся рукав. Обнаженная рука заиграла четкими мускулами. Поплевал в ладони, потер их друг о дружку.

— Ну, Коля, вали на стрему{10}, а то налетит какой-нибудь гад. Если один — ей-ей по лбу стукну.

Младший смотритель вышел из забоя, а изломанная тень на потолке и стенах снова принялась наклоняться к глыбам торчащего камня, и кончик кайлы затюкал, заскреб вокруг крупных золотин величиной с черного таракана. Они сидели в мягкой примазке целыми семьями, словно пригрелись возле теплой печи. Россыпь помельче Жорж кайлил с песками и потом мыл в ямке с водой прямо в шахтерке{11}.

Мигалов пробирался дальше по бесчисленным ходам. В черной тьме находил нужный забой, где шла шуровка, — его участок работал на очень богатом содержании. Золото, как крепкое вино, делало мысли уверенными и легкими. Руки добродушно трогали серые холодные стойки, словно смотритель похлопывал по плечу приятелей. Ребята встречали его радушно и весело, крутили тачки с водой, мыли наспех, кое-как, благо воды много.

Наплывы ила покрывали уже полы, кое-где в просечках, даже в главном штреке, ноги шлепали будто по осенней дороге.

На вышке пробило двенадцать. По стремянкам сплошной гущей поднимались и спускались смены, словно людей выдавливал и втягивал мощный насос. Коротко лязгали колокола, отрывочно свистели лебедки. Ныряли бадьи, нагруженные инструментом. В раздевалке торчали новые люди. Глаза незнакомого инженера подозрительно оглядывали шахтеров с ног до головы, обыскивали с острой недоверчивостью карманы, залезали за голенища сапог, исподлобья смотрели в лица. Чувствовалось — ждут чего-то, дождутся и тогда начнут встречать по-своему.

Мигалов сдал шахту второй смене, прошел в раскомандировочную, повесил брезентовую накидку, поднялся наверх и хотел выйти, но столкнулся лицом к лицу со старшим смотрителем.

— Ты, дорогой, где же сегодня пропадал почти всю смену?

— В чем дело?

— Служить не хочешь, так скажи. Мы будем знать.

— Кто это «мы»? — спросил Мигалов и почувствовал сердцебиение от злости.

— Дело, — ответил смотритель.

Мигалов, крепко сжав губы, вышел на улицу. Тяжесть в карманах мгновенно вернула хорошее настроение, и он размашисто направился в барак. В каморке присел на покрытую солдатским одеялом скрипучую деревянную койку с коротеньким матрасиком, стащил с ног грязные сапоги, вытряхнул золото, собрал пригоршней в кучу, достал из-под подушки узелок и высыпал туда новую добычу. Небрежно кинул в изголовье, прикрыл подушкой и прихлопнул ладонью.

— Так-с, значит, теперь можно и обедать.

Он вышел в коридор. Барак, поделенный на тесовые клетушки, звучал говором. Обитатели — смотрители, нарядчики, служащие конторы бродили к умывальнику и от умывальника в расстегнутых ночных сорочках с мыльницами. Здесь тоже только и говорили о концессии. У двери каморки бухгалтера расставил ноги счетовод и, вытирая полотенцем шею, сквозь ткань урчал:

— Но ведь профсоюзы остаются. Лимитетчики{12} не касаются наших прав.

Из каморки через перегородку, не достающую до потолка на целый метр, перелетело восклицание:

— Ты вот что скажи: с выходными или без выходных? Вот о чем надо подумать. Ближе к делу!

— Чепуха, товарищи, — отозвался кто-то в коридоре. — Городите сами не знаете что.

В столовой мамка разлила уже горячее по тарелкам и разносила половником добавок. За столом говорили о том же — о концессии. Высказывались по-разному: старые служащие осторожно, по-деловому, кое-кто из молодежи откровенно и прямо ругал арендаторов-иностранцев. Большинство — новые люди на приисках — равнодушно относились к факту сдачи огромного золотоносного района арендатору, одному из акционеров Ленского золотопромышленного товарищества, так зверски расправившегося с рабочими в 1912 году. Немногие помнили эту трагедию. Старичок бухгалтер, потертого вида, будто пропущенный через промывалку, и сидящий напротив счетовод обменивались воспоминаниями.

— У Мейера и К° я проработал порядочно до того, как они с Гинцбургом объединились в товарищество Лензото, — говорил бухгалтер. — В тысяча восемьсот девяносто седьмом году товарищество из паевого превратилось в акционерное общество. Витимский округ попал им в зубы.

Счетовод усмехнулся.

— Ну, я помню это хорошо — дела их были неважные. Проработались они в девятисотом, убыток понесли от операций.

— Совершенно верно, но как ловко вышли из положения. Государственный банк, если помните, по высочайшему повелению открыл им кредит на шесть миллионов рубликов. В девятьсот девятом кредит был погашен, и товарищество нашло себе частный кредит в Лондоне. Специально образовалось общество «Лена-Голдфилдс-лимитед» для финансирования промышленности Лензото. С того момента в Лондоне оказались настоящие хозяева приисков, а не в Москве. Лена-Голдфилдс завладело акциями{13} товарищества на семь с половиной миллионов из одиннадцати всего капитала. А через год англичане имели семьдесят один процент всех акций. Ну, конечно, перед ними трепетали наши. Представитель Лена-Голдфилдс завладел большинством голосов в правлении и решал вопросы, можно сказать, единолично. Весь край в их руках. Четыреста приисков. Монопольная торговля. За операцию тысяча девятьсот девятого-десятого чистая прибыль дала семь миллионов. Дивиденд{14} огромный. Держатели бумаг Лена-Голдфилдс огребли по пятьдесят шесть процентов!

Бухгалтер торжествующе смотрел в глаза собеседнику.

— Лена-Голдфилдс выжимало деньги не только из рабочего. Из нашего брата — служащего — тоже давило сок. Оно брало и с Лензота порядочный куш за ссуды: от шести до шести с половиной процентов. Вело биржевую игру на международной и русской биржах. Игра на повышение была главным источником дохода акционерного общества. Сколько «алтарей» наставили они, если помните, в эти годы. Закупорят, придержат, а как надо — пробку долой и пей из горла. Регулировали добычу исключительно для биржевой спекуляции.

Бухгалтера слушали со вниманием, но вдруг кто-то из коридора выразил предположение — не проиграл ли он сам на выгодных акциях. Ведь все служащие состояли компаньонами Лензота.

— Не знаю, кто из нас проигрался, а считаю своей обязанностью сказать все это, чтобы знали, кто явился на Витим. И расстрел в двенадцатом был нужен для той же биржевой игры. Во время забастовки акции упали до трех тысяч четырехсот двадцати пяти рублей, а после расстрела вскочили до трех тысяч пятисот сорока. Вот в чем дело. Совсем не важно, играл я или не играл. Мигалов, скажи, прав я или не прав?

Мигалов залился краской от неожиданного вопроса: он, во-первых, не очень вникал в разговор двух служащих, во-вторых, не понимал, что означают акции, что такое биржевая игра. Недовольный и своим смущением, и своим невежеством, он вдруг рассердился неизвестно на кого.

— Правильно. А то мы забыли кое-что, не вредно напомнить!

Через минуту он поднялся, ушел к себе в комнатушку и принялся переодеваться для предстоящего визита к Лидии. Он любил это занятие: превращение из шахтера в чистенького молодого человека, но на этот раз мешали назойливые мысли о туманных дивидендах. Чувствовал стыд: какой-то обрюзглый бухгалтер свободно изъясняется непонятными словами, а он только и может выругаться, чтобы скрыть безграмотность. Снова переживая свое смущение, он почувствовал желание разодрать пошире слишком аккуратные прометки для запонок.

В оконце глядела вечерняя желтая заря. Жорж застал приятеля за серьезным делом. Мигалов, весь малиновый от напряжения, разглаживал брюки ладонями.

Жорж был в бархатной куртке с отложным воротником, в широких бархатных шароварах приискательской кройки — со множеством складок, с напуском. Ловкий стан опоясывал ярко-красный кушак, концы которого спускались по бокам и полыхали огненными языками. Сапоги полуболотного фасона из дорогого хрома, затянутые ремешками поверх стройных икр, отсвечивали блестящими бликами. Коренной золотоискатель, высокий, но не громоздкий, широкий в плечах, тонкий в бедрах, с вылитыми из бронзы головой и шеей. На чистый низкий лоб упала черная прядь, мешая глядеть. Морщась от боли, он расчесал гребешком густые, как мех, волосы, растянулся на койке, положил ноги на щиток и закурил папиросу.

— Слышал, что шахтная крыса делает? Обыскал двоих, отобрал золотишко.