Читаем Змеиный поцелуй онлайн бесплатно

Никто не видел, как он вошёл в деревню, но наутро все узнали, что поселился ятри[1] на краю рисового поля в хижине умершей бездетной старухи, которую почему-то не сожгли с умершим мужем. Позже выяснилось, что первыми ятри увидели сын брахмана[2] Арун и Мара из табора.

На восходе солнца они покинули берег реки, где всё вокруг было тайно сопричастным их уединению, и поспешили к опустевшей хижине, у порога которой уже пророс дикий рис. Но внутри хижины, в прямом бледном луче, идущем от прорехи в соломенной крыше, увидели они спящего на земляном полу человека. И долго, дивясь, смотрели на него, потому что ятри был белокож и светловолос. Но ни Арун, ни Мара не могли никому рассказать о ятри, ибо брахман запрещал сыну близко подходить к табору, потому что наты[3] принадлежали к низшей касте. Поначалу говорили, что в таборе о белом человеке поведал ребёнок, которому от роду было три дня, и этому многие поверили, потому что у натов уже случалось подобное.

Пожилая молочница Анасуйя в предрассветный час, когда ещё не проснулись и не залаяли деревенские собаки, как обычно, понесла в дом судьи Нидана масло, творог и дахи[4] и в нежном серебристо-молочном свете зари заметила у одинокой хижины красный сполох, который напомнил ей красную юбку Мары. А когда молочница увидела Аруна, прямого, как ствол банановой пальмы, который несмелым и застенчивым шагом шёл по земляным перемычкам рисового поля, она мягко опустила кувшины на землю, накрыла их большими зелёными листьями и поспешила к хижине, надеясь найти там какие-нибудь улики тайной встречи и из самых лучших побуждений донести о том брахману. Обратно от хижины Анасуйя бежала, точно молодая слониха. Сквозь редкие чёрные усики под крупным пористым носом проступили бусинки пота. Пока брахман совершал омовение и утреннюю пуджу[5] на берегу реки, молочница, точно оживший раскрашенный бут[6], в нетерпении ходила туда-сюда перед его домом, покусывая крашенные бетелем[7] губы.

— Он белый! — воскликнула молочница и всплеснула полными руками.

— Кто белый? — безучастно переспросил подошедший к Анасуйе жрец, думая о твороге, который та, как обычно, непременно расхваливала. Брахман не находил взглядом ни кувшина, ни крынки.

— У него белая кожа… светлые волосы! — молочница поправила на полной груди яркое сари. — Белый человек в заброшенной хижине!.. От маковицы до века левого глаза у него жуткий шрам!

— Шрам? — в раздумье произнёс брахман. — Если он плохой человек, пусть его боги позовут его обратно!.. Что он делает в хижине?

— Он спит, — загадочно произнесла Анасуйя.

— Спит? — переспросил брахман таким тоном, будто молочница поведала о чём-то необычном.

— Да, он спит.

И молочница что-то взахлёб зашептала брахману на ухо. Тот сорвал с кустарника лист, выдавил на нём ногтем несколько знаков и протянул записку молочнице с просьбой отнести судье Нидану. Молочница завернула листок в уголок сари и поспешила к дому судьи.

Судья Нидан умел выколачивать из людей налоги, поэтому крыша его дома была восьмискатной и, понятно, покрыта черепицей. Староста деревни был глубоким стариком, и все обращались к Нидану. И раджа был доволен Ниданом. Кроме того, судья знал толк в рисе и шерсти. В последнее время Нидан вёл себя так важно, будто уже купил себе слона. Несмотря на раннее утро, тонкие острые усики судьи были уже подщипаны. Он прочитал записку брахмана и позвал своих молчаливых братьев, которые помогали ему собирать налоги. Чуть задрав свой хищный нос, Нидан благосклонно слушал молочницу, а та, видя благорасположение судьи, рассыпалась в подробностях. Слуга принёс Нидану белый плащ.

Подходя к хижине на краю рисового поля, судья увидел, что возле неё собралась чуть ли не вся деревня. Пришли даже наты из табора, пришёл даже их вождь, у которого на груди висел амулет, как говорили, с костью дьявола. Пришёл даже нелюдимый перевозчик, оставив без присмотра свой бамбуковый плот на берегу реки. В зарослях манговых деревьев, у белого коня ятри, среди детворы, блеснула острая лысина брахмана.

Когда брахман в сопровождении Нидана подошёл к хижине, все расступились…

Несколько лет спустя, за девять дней до Филиппова поста, милостью Божьей пройдя три моря, в Крыму, в умирающей генуэзской Кафе[8], на русском подворье, Офонасей Микитин будет рассказывать купцам о своём хождении, но из всех мест, которые посетил, он подробно остановится на одной ындийской деревне, название которой не произнесёт, а об остальных местах, которые посетил, скажет вкратце, дабы пребывание его в этой загадочной деревне стало мало-мальски понятным. И когда Офонасей рассказывал о тех днях, ему самому они казались лучше, интереснее, чем когда он проживал их. Никто ничего не мог понять относительно имён, потому что Офонасей изменил имена, дабы по ним нельзя было определить местность, где происходили события. Даже времена года как бы накладывались друг на друга, и это было сделано рассказчиком сознательно, дабы недобрый пытливый ум, по географической карте идя вслед за русичем по Ындии, не смог выведать местопребывание катакомбных христиан.

— Каким богам ты молишься? — спросил меня брахман.

— Христу Распятому, я — христианин.

И сказал ему веру свою. Христа он не знал. Это смутило меня. И, полный сомнений, я спросил себя: «Не зря ли я сделал крюк и пришёл сюда, не облазнился ли я, не обманул ли меня хаджа Махмет-хазиначи[9] в Джуннаре?»

Нидан первым признал во мне купца. Он слышал про Московию, но про Тверь не слыхал. Присел рядом, и я долго описывал ему гостиный двор в Твери, мясные, сурожские, ножевые ряды, рассказывал, какие звери, птицы и люди живут на Руси. Немного приукрашивал, не без этого, и Тверь с моих слов становилась похожа на снежную, морозную сказку и, должно быть, казалась не менее загадочной, чем Ындия из Твери. В то время я уже тосковал по родине и подробно описывал Нидану волжские просторы, сильное и спокойное движение воды, неварное солнце, от которого всюду — мягкий блеск, описывал благорастворение воздухов, напоённых смолистым запахом елей и сосен… Налог? Налог есть, как не быть! Только плати!.. Оборони, Боже!..

Молодая красивая натка провела пальцем по своему лицу, как бы повторяя безобразную извилину моего шрама, и вопросительно посмотрела мне в глаза. И я рассказал ей, как по пути в Ындию, близ Азъ-тархана, трое татар предупредили, что пара сотен головорезов сторожат нас ниже по Волге, чтобы ограбить и взять в полон. Мы одарили азътарханских татар, и они поклялись бесшумно провести нас мимо засад, но сбежали, как только наши ладьи запутались в рыболовных сетях. Мы сражались, и в одном из нападавших, прежде чем его сабля рассекла мне лицо, я узнал татарина, которого одарил сукном. И, когда я рассказал об этом, вокруг меня недовольно и осуждающе зашумели. «Слава Богу, — подумал я, — у народа, к которому я попал, не считается за добродетель обмануть и ограбить иноплеменника». В тёмных очах молодой натки (как пишут бесерменские[10] витии) я уловил пламенную страсть.

Тут произошло неожиданное. Всё вдруг замерло, стихло. По жерди, над головой, извивающимся страхом скользнула змея. Прыгнула вниз, хвостом держась за жердь, и ужалила меня в лоб. И снова тишина. И жутковатый шорох в рисовой соломе.

Брахман оказался весьма благоискусен в змеиных укусах. Даже раджа знал о брахмане-лекаре и однажды привозил к нему своего гостя, ужаленного змеёй на охоте. Жрец взял мою голову длинными чуткими пальцами и, чуть прищурившись, внимательно стал изучать ранки. Колотьба в моей груди не унималась. Наконец брахман сказал:

— Змеиный поцелуй.

Люди шумно вздохнули:

— О!

И только Нидан отнёсся к словам брахмана недоверчиво, точно ждал каверзы от жреца. Судья хмуро улыбнулся, зорко, как опытный ворон, следя за всеми. Люди нет-нет да и посматривали вверх, на то место, где исчезла змея. Шептали в недоумении:

— Змеиный поцелуй?.. Змеиный поцелуй?..

— Такое иногда случается. — Все смолкли, даже юркие ребятишки присмирели, когда брахман заговорил. — Сердце этой змеи переполнено любовью. У змеи, которая тебя поцеловала, ятри, девичье сердце! Эта змея никогда не причинит тебе вреда. Она любит.

Я недоверчиво улыбнулся, но улыбнулся открыто, и жрец не обиделся. Во всяком случае, обида никак не проявилась на желтоватом, в глубоких морщинах лице.

— Ни один заклинатель змеи не сможет приручить её, и ни один мангуст не сможет одолеть её, ибо она любит. Но теперь, пока змея рядом, ни одна женщина не подойдёт к тебе. А когда ты умрёшь (я не знаю, как хоронят в твоей стороне, ятри), прежде чем тебя сожгут, пустят по водам или предадут земле, эта змея свернётся на твоей груди и умрёт вместе с тобой.

Я не поверил брахману, но его слова несколько озадачили меня. Поразмыслив, я решил, что змея послана Господом для моего вразумления. В последнее время я до того избаловался, что в городах, которые проходил, непременно осквернял себя с некрещёными жёнками. Они были красивы и дёшевы. И любого цвета кожи. Порой даром. Трудно было посмотреть на них без вожделения, когда груди у них голы и только на гузне — плат. А гузно выглядит, как правило, весьма вызывающе. И, хотя читал я покаянные молитвы, но, подходя к новому городу, ловил себя на бежавшей тайной трусцой мысли: непременно зайду к позорным жёнкам. И любодейственную страсть паки проявлял. И вот, похоже, долготерпение Господа закончилось, и Он, чтобы обуздать мою похоть, по немощи моей послал мне змею с девичьим сердцем.

Вечером меня посетила молочница Анасуйя, возраст которой не боялся любвеобильной змеи. Молочница пришла за домашними бутами. И я ещё раз спросил женщину, знает ли она Христа Распятого.

— Нет, — был ответ. И снова сомнения охватили меня, и дым очага и запах рисовой похлёбки показались мне в тот вечер нестерпимо горькими. Собирая домашних бутов, молочница сновала по хижине, то открывая, то загораживая собой огонь очага. Тогда я спросил Анасуйю о вере её, а она только сказывала:

— Верую… верую… — и кланялась домашним бутам.

Я был озадачен. Сколько я ковов[11] лишних дал?! И дебрью лесной, и колючкою злой. И во рту, кроме кичиря сухого, ничего не было. Думал, вы во Единого Бога Отца веруете… и в Господа нашего Иисуса Христа… и в Духа Святого Господа Животворящего, и что я вижу? Думал, нашёл-таки Церковь, которую насадил святой апостол Фома!..

— Верую… верую… — шептала коротышка-толстуха с лоснящейся кожей и немного смешно кланялась, сложив, точно папежница[12], ладони у подбородка. А я бездумно смотрел на шею женщины с тремя гладкими, как у раковины, складками.

Офонасей не знал и не мог знать, что накануне его прибытия в деревню во дворцовой бутхане[13] голова идола ответила молящемуся радже шёпотом. И раджа, озадаченный, вынул из-под языка золотую пластинку с именем бога и задумался над тем, что прошептал идол.

Ветер поднял белый занавес, когда раджа вышел из внутренних покоев, и телохранители вытянулись в знак приветствия, не удивившись, что на божественном одежда простолюдина.

Древние повествования сохранили много трогательных и поучительных рассказов о царях, которые переодетыми покидали стены своих дворцов и инкогнито ходили по городам и весям, наблюдая жизнь своих подданных. Конечно, подданные узнавали в них вельмож, но они, как правило, скрывали свой титул и представлялись наблюдателями за справедливостью.

И вот однажды в хижину молочницы Анасуйи постучал человек в одежде простолюдина. Постучал так тихо, что Анасуйя сперва подумала, будто большой жук бьётся о бамбуковые жерди хижины. Анасуйя сразу признала в пришедшем вельможу (ибо он был «глубже и свободнее»), пригласила гостя в дом и омыла ему ноги. И когда она омывала ноги вельможе в одежде простолюдина, тот представился наблюдателем за справедливостью. Анасуйя на миг замерла. Но тут же подумала, что бояться ей нечего, потому что уже несколько лет как она вдова, и её муж, которому она была неверна, уже не узнает о её изменах. А молоко она никогда не разбавляла. Анасуйя покорно взглянула на гостя и спокойным голосом спросила:

— Что я должна делать, господин?

— С севера в наши земли идёт ятри. Он купец и вития, поклоняется Распятому, — говорил наблюдатель за справедливостью, лаская пальцами золотую пластинку с буквенной вязью. — Пишет повесть об апостоле Распятого — Фоме. Имя ятри — Офонасей. Ищет в Ындии единоверцев Церкви, которую насадил Фома. Остановится в вашей деревне.

— Этот ятри несёт в себе какую-то угрозу нашему радже и его подданным?

— Нет, скорее, наоборот, он может нам пригодиться. Через его сердце пройдёт битва в неземном измерении.

— Я должна полюбить его?

Наблюдатель за справедливостью был несколько озадачен, ибо из слов молочницы следовало, что пожилой она себя не считает. Владыка улыбнулся про себя и, опасаясь зазря обидеть Анасуйю, сказал:

— Полюби его беззаветно и тихо, как сестра, — и с этими словами наблюдатель за справедливостью щедрой рукой положил в нишу с домашними бутами туго набитый мешочек.

Вельможа отказался от трапезы.

— Ты должна запомнить несколько фраз и при случае вставить их в разговор с ятри.

— Я сделаю всё, что надо, господин, — сказала Анасуйя и приготовилась слушать и запоминать.

Покинув дом молочницы, наблюдатель за справедливостью дошёл до края деревни, как вдруг остановился и зашагал обратно, точно что-то забыл сказать. Подойдя к хижине, заглянул в приоткрытую дверь. Стоя на коленях у ниши с домашними бутами, Анасуйя большими глотками пила из лохани воду, которой только что омывала ноги гостю. Наблюдатель за справедливостью удовлетворённо кивнул и, положив под язык золотой талисман с буквенной вязью, зашагал к краю деревни, где его поджидала колесница.