Читаем Космопорт, 2014 № 01 (2) онлайн бесплатно

Из Вильжинской Долины было далеко довсюду. Большак обходил её широким крюком, поэтому к цивилизации из неё вели лишь две извилистые, заросшие травой дорожки. Верхняя взбиралась меж тремя нависшими над долиною скалами — Сваей, Дрюком и Монахом — и вела до самого купеческого шляха. Дорожка нижняя неспешно спускалась вдоль Вильжинского Потока и бежала землёю старосты к дальним владениям аббатства. Правда, была ещё и третья дорожка, однако же она вела отнюдь не к цивилизации, а в сторону совершенно противоположную.

Шимек, надобно сказать, никогда не пускался куда глаза глядят ни верхней, ни нижней дорожкой — по крайней мере, дальше границы пастбищ, где выпасались овцы из всех трёх сел Вильжинской Долины. Лишь единожды, неосторожно наслушавшись россказней бродячего монаха, Шимек решил сделаться староштинским дружинником. Мерещилась ему воинская слава, водка в корчмах при тракте и охочие до вояк девки. Из-за таких вот мечтаний однажды, глубокой ночью, он выскользнул из села и погнал вниз берегом Вильжинского Потока. Но ещё и рассвет не наступил, как поймал его пан володарь, пересчитал ребра и, вразумления ради, забил в колодки.

Иди речь о ком другом, наверняка бы пан володарь, человек крайне суровый к беглецам, на колодках бы не остановился, однако Шимек и вправду был в Вильжинской Долине персоной важной. Опеке его доверена была дворская свинья, кою он умело приучил к поиску трюфелей. И вскоре стало ясным, что у безрогой упрямицы будто рога выросли: без Шимека к сотрудничеству не склонялась никак. Разобиженные хавроньи не желали отходить от колодок, а большой рыжий кабан — вожак стада — из чистой злобности поддел на клык любимую хозяйскую гончую. В конце концов, рассерженному пану володарю пришлось парня отпустить.

Так и закончились Шимековы странствия. Время для него тянулось неторопливо, и не столько бежало, сколько ползло — неспешно и с достоинством. Новости в их края не добирались, купцы да разбойники заглядывали в Вильжинскую Долину куда как нечасто. Впрочем, и первым, и вторым нечего было здесь искать. Околица тутошняя была неурожайной, а народец — убогим, спокойным и столь пугливым, что, едва услыхав на тракте коней, хватал скарб в охапку и прятался в горах. Особенно осенью, когда объявлялись мытари.

Шимек и сам был пуглив, подобно соседям, и оттого частенько сиживал в компании свиней своих глубоко в лесу. До самой до прошлой недели. Поскольку так уж оно вышло в последнее воскресенье, что когда, вместо того чтоб слушать проповедь, стоял он в компании знакомцев под старой липой и с чувством поплевывал на площадь перед святынькой — вдруг влюбился он в Ярославну, дочку Бетки-мельника. И так влюбился, что хоть помирай.

Было се чувство огромное, объявшее всю Ярославну купно с чудесными её небесными глазками (особенно полюбился ему левый — казалось, тот непрестанно косится в его сторону), четырьмя коровами приданого, пуховой периной, тремя вышитыми подушками, которые Шимек видал в кладовой, и с четырнадцатью моргами землицы, которые однажды должны были перейти Ярославне в наследство. Отца избранницы, Бетку-мельника, объял Шимек любовью своею чуть более неуверенно, не без причины опасаясь, что глубокое чувство сие может остаться безответным.

Именно поэтому крался он теперь, согбенный, третьей дорожкой к избушке Бабуси Ягодки, кою местные частенько кликали старой паршивой ведьмой. Однако же нынче Шимек усилено старался о этом её прозвище забыть. Надеясь также, что Бабуся будет пребывать в приязненном к людям, добродушном настроении, он даже хлюпнул носом. А ежели и не будет, подумал, то всё-дно сумеет сбежать. Счастье ещё, что к весне Бабусю крепко скрутила подагра.

Избушка Бабуси, гинекологической знаменитости двух поветов, с виду чрезвычайно подходила профессии владелицы: была запущенной, грязной и воняла козьим дерьмом. Однако же слава хозяйки расходилась куда дальше вони животинки. Селяне шептались, что Бабуся не только тишком верховодит бывалыми лиходеями с Перевала Сдохшей Коровы, но порой случается и такое, что посылают за ней дворню и самого пана володаря. И что оно такое в свете сделалось, плевались селяне, глядя на то, как в самый полдень Бабуся Ягодка гордо вышагивает сельской площадью. Было ж время, когда ведьмы знали свое место, только ночкой и решались в мир выходить, да и тогда — покорно стоя под воротами, подле виселицы. А теперь?

Криво поглядывали и на милуемого Бабусей козла, поскольку всякому известно, что у ведьм в обычае держать в хозяйстве разнообразных тварей, и, как знать, что там под козлиной шкурой кроется? Селяне не раз на него наседали, но скотинка была сообразительной и скоренько давала дёру. Но никто за ним не гнался, поскольку боялись: Бабуся Ягодка была на удивление быстра разумом и, пожалуй, не слишком-то любила обитателей Вильжинской Долины. Разговоры об её каверзах особенно оживали в недород, а поскольку последние годы были сухими, да ещё и овечий мор лютовал, пан володарь беспокоился всё сильнее.

Правду сказать, подумывал он даже, как бы ту Бабусю Ягодку по-тихому огнём уморить. А поскольку был осторожен, то сперва поговорил с местным настоятелем, который, однако же, его замыслам решительно воспротивился, понимая: так уж повелось испокон веков, что во всякой околице была, есть и должна быть своя ведьма. Кроме того, Бабуся Ягодка скручивала необычайно действенные затычки от геморроя, а недуг этот издавна одолевал почтенного пастыря. Одна мысль, что поразительный секрет сего ремедиума может сгореть вместе с бабкой, наполняла настоятеля смертельным ужасом.

А вскоре вышло наружу, что предательство роится и в самом доме пана володаря. Ибо заметил он, что даже собственная жена его, Висенка, плетёт сговор с Бабусей. Володарь подозревал, что оный сговор имеет нечто общее с напитком, который его жаждущая прироста семейства женушка вливала в него всякое воскресенье — весь день потом держался во рту гадкий привкус. А поскольку володарь побаивался Висенки — а тем паче побаивался её отца, прославленного старосту Змейка, господина над Помещеницами, — то и решил держаться от ведьмы подальше. До благовременья, поскольку, наблюдая за местными жёнками, володарь высчитал, что самое большее после четвертого спиногрыза Висенка распрощается с сими мыслями — и вот тогда-то ведьма ответит ему за всё, включая воскресное чудо-зелье.

Пока же практика Бабуси шла успешно. Шимек приметил, как из ведьминой избы выскочила молодая жёнка солтыса и, сжимая что-то в подоле, что было духу помчалась в лес. Из-за неприкрытой двери раздавался издевательский гогот. Смущённый Шимек нервно почесал ногу об ногу… но видения светлого будущего рядом с Ярославной превозмогли страх.

— Хм-кхм, — откашлялся он вежливо.

Бабуся отворила дверь энергичным ударом клюки. Какое-то время всматривалась в свинопаса, грызя жёлтый ноготь большого пальца, а после проскрипела:

— Опаньки!

Парень покраснел.

— Опаньки! — повторила ведьма с тенью недоверия и удивления в голосе. — Вот же как ты вымахал, Шимек! Кто бы подумал? — и захихикала.

Шимек собрался с духом и несмело начал разговор:

— Водочки, Бабуся?

Шимек слыхал, что она не прочь порой выпить, и запасся у корчмаря порцией оковиты.

— Водочки? — переспросила ведьма с сожалением. — Не пью уже водочки. С той поры, как Висенка обеспечила мне постоянный сбыт любавницы, пью только скальмерские вина из погреба её мужа. И ты мне зубы не заговаривай! Давай по-быстрому: чего хочешь. В кого?

— В Ярославну, — выпалил Шимек и глупо улыбнулся.

Бабуся с неодобрением покачала головой.

— И четырнадцать моргов… — пробормотала под нос. — Вы что ж, никогда ничему не учитесь? Ты что же, не знаешь, что любавница цветёт на болотах? И думаешь, я люблю гонять голышом под полной луной? Не можешь, что ли, найти себе какую-нибудь милую расторопную девицу?

— Нет! — Шимек был уверен в своём чувстве. — Или Ярославна, или никто!

Бабуся снова заворчала.

— А чем платить собираешься? — спросила она подозрительно, чем совершенно сбила парня с мысли.

Несколько лет тому назад володарь рассорился с набольшим из соседней долины, и во время атаки на вражий двор отец Шимека пал на поле славы (вернее, во рву славы, откуда выловили позже его всё ещё пахнувший водкой труп, но у володаря был пунктик на краснобайстве). С той поры жилось им с матерью не лучшим образом. Огород за хибарой не родил вдоволь фасоли на зиму, изба год за годом кренилась всё сильнее, и даже яблонька, дающая тень во дворе, дарила им лишь мелкую кислятину. Правда, были ещё два подсвинка, подаренные володарём в миг слабости, но Шимек скорее расстался бы с собственной жизнью, нежели с ними.

— Ну… видите ли… — затянул парень.

— И что я должна видеть?! — взъярилась старушка. — Ты что ж, думал, что я так вот, за здорово живёшь, примусь скакать по росе? Так я уже не молодуха! И подагра меня крутит. Мне б на печи сидеть да мёд попивать, а не голышом под луною мотаться. Не заплатишь — не получишь! И баста!

— А, может, вроде так… натурой, Бабуся?

Ведьма глянула с интересом, бесцеремонно ощупала Шимека взглядом.

— Ну-ну! — чмокнула удовлетворенно.

Шимек снова заалел (хотя и не пойми чего).

— Я думал, поубираю, там, дров нарублю, — быстренько пошёл он на попятную (хотя опять же не пойми чего). — Крышу починю… Она ж, видите, дырявая какая… Навоз разбросаю, — закончил он в последнем отчаянном порыве.

Бабуся Ягодка ждала достаточно долго, чтобы на глазах у Шимека выступили слёзы.

— Семь дней службы, — наконец отрезала сухо. — И ни днём меньше.

— Какие же вы добренькие! — просиял Шимек. — Так я приду утречком, едва солнышко взойдёт, и сделаю, что нужно.

— Я имела в виду службу стационарную, — скривилась Бабуся. — То есть, говоря по-простому, ты и твои свиньи на неделю переселяетесь ко мне. Или так — или никак.

В голове Шимека, крытой соломой кудряшек, мелькнуло трагическое предчувствие насмешек, на которые не поскупятся местные острословы. Но… Он только пробормотал благодарствие и уныло поплёлся домой — извещать свинок о переезде.

Противу Шимековым опасениям, Бабуся Ягодка не настаивала, чтобы он поселился в избе, а разместила его вполне пристойно, в хлеву. И тут же предупредила:

— Я сейчас ухожу ко двору. Висенка что-то запаздывает с оплатой, вино уже почти закончилось. Ворочусь вечерком, а ты быстренько за работу — крышу залатай. Но в колодец не заглядывай. Это весьма особенный колодец.

— Ничего, Бабуся, не переживайте, — убеждал её истово Шимек. — Я не из таковских!

Старуха усмехнулась себе под нос (а нос был у неё как красный клубень, с обязательной бородавкой, висевшей на самом кончике) и бодро потопала тропинкой. Едва лишь она исчезла, Шимек вздохнул свободней. Подле уборной нашёл скирду камыша для кровли и без промедления вскарабкался по лестнице. Мысль о Ярославне окрыляла его, потому что любил её так, что хоть помирай.

Когда к полудню солнышко припекло сильнее, Шимек решил, что пришла пора и отдохнуть. Убедился, что свинки спокойно роются у подножья трёх дубов, затенявших полянку, погрозил кулаком любимому козлу Бабуси, сплюнул под плетень, глотнул кислого молочка… Но вот всё его что-то мучило. Наконец медленно, шаг за шагом, приблизился к колодцу. Сруб выглядел совершенно обычно. Шимек внимательно огляделся, но ничего не предвещало скорого возвращения ведьмы.

«И что мне помешает? — подумал он, уже найдя оправдание. — Я только одним глазком. Да и вообще, отчего бы мне туда не заглядывать? А может, золото Бабуся там прячет, у Висенки выдуренное? Ну, раз живем. Загляну…»

И заглянул. Увидал свои небесно-голубые, выпученные от страха гляделки и раззявленный в удивлении рот. Но когда так таращился, во глубине колодца что-то забулькало, зашумело тоскливо — и донёсся до него любимый, сладенький голосок Ярославны.

— Что ты там торчишь, пентюх вонючий? — произнесла Мельникова дочка, а за спиной Шимека-в-колодце появилась её хорошенькая ручка и заехала ему в лоб толокушкой для картохи. — Опять баклуши бьёшь? Там с зерном приехали, бегом давай воз разгружать, а не то отцу пожалуюсь! — пригрозила она, а на поверхности воды с бульканьем начал формироваться образ Бетки-мельника.

Шимек благоразумно не стал ждать, что сделает Ветка, известный тяжёлой рукою и мерзким характером. Отскочил от колодца прежде чем успел вспомнить, что сие — лишь отражение в воде, и до вечера больше не слезал с крыши. И всё же видение Ярославны вызвало бурю в его сердце. Они были вместе! Она ему говорила! Смеялась над ним! Работа спорилась в его руках.

Бабуся Ягодка вернулась в сумерках.

— А ты быстренько, Шимек! — сказала с удивлением, а потом угостила его скальмерским вином.

Вино парня растрогало, усилив тоску по Ярославне. После половины второй бутылки и хозяйка, как видно, впала в доброе расположение духа, поскольку принялась настойчиво сзывать к бутылке нетопырей. Несчастные создания, которые до того спокойно свисали с балок и, пожалуй, не изъявляли желания пробовать придворной диковинки, теперь в панике заметались по избе. Побуждаемый домашней атмосферой, парень задал вопрос, который ещё от полудня беспокоил его:

— А что такого странного в вашем колодце, Бабуся?

— Понимаешь, Шимек, — ведьма икнула и по-дружески хлопнула его по плечу. — Колодец сей волшебен и коварен. Такова уж у нашей профессии традиция, что всякая ведьма должна обладать чем-то волшебным и коварным: то ли вредным демоном в бутылке от перечной наливки, то ли самобойными дубинками, то ли ослом, что срёт раз золотом, а раз — чистым говном, и не поймешь, какая охота ему когда наступит. А у меня — колодец. И, значит, если он кого полюбит, то красиво поёт и показывает будущее. А если кого не полюбит, то тому хватит и того, чтобы только в него заглянуть или воды напиться — и тогда случится что-то страшное.

— А что… страшное? — простонал Шимек.

— Ну, по-разному случается, — благожелательно пояснила Бабуся. — Одни в жаб превращаются, другие лет на сто засыпают, а был ещё один, так тот едва заглянул — и с криками в лес сбежал. Примстилось ему, что он олень теперь. А позже и вправду в него превратился. Висенка говорила, что те рога, которые висят над очагом в староштинском дворце — это его рога. Но правда это или нет — не ведаю. Сам же знаешь, как оно с той Висенкой…

Шимек не знал, но холодная дрожь пробежала у него по хребту до самых пяток — а потом обратно. Попрощался поспешно, пожелал Бабусе спокойной ночи и сбежал в свой хлев. Нетопыри воспользовались оказией и вылетели за ним вслед сквозь приоткрытую дверь, а притаившийся за углом избы козёл крепко наподдал Шимеку под зад.

— Колдовское семя! — возмутился парень. — Гляди мне, в котле закончишь!

Спал он плохо. Снилось ему, что снова заглянул в колодец и превратился в козла…

С утречка Бабуся Ягодка разбудила его, стукнув клюкою в стену хлева, и приказала заняться выгребными ямами. Вонь там стояла такая, что и свиньи сбёгли, но Шимек упорно работал и мечтал о любимой.

Мечтал так сильно, что под вечер снова заглянул в колодец.