Читаем Жора Жирняго онлайн бесплатно

Было бы враньем утверждать, что я сочинял эти записки «дождливыми вечерами», как это, по его словам, делал изобретатель нимфетки, заполняя тем самым вынужденный простой в охоте на бабочек. Кстати сказать, я люблю в том авторе абсолютно все, включая браваду и кокетливые розыгрыши, — ведь, например, всего несколько строк из того же текста — несколько слов о «касбимском парикмахере» — стоили ему, как отмечает он сам, «месяц труда», а при таком подходе кажется очень сомнительным, чтобы бесценная золотая парча ткалась исключительно «дождливыми вечерами». То есть это, конечно, возможно, но тогда автор, выдающий на-гора совершенство, совершенство, ничего, кроме совершенства, должен бы трансформироваться в Арахну (уже на стадии паука), — потому что для исполнения такой работы требуется вечность.

Впрочем, какая мне разница? Я только хочу сказать, что писал свою книгу не в перекурах между ловлей бабочек, а в перерывах спектаклей. Ну да, как раз в те пятнадцать-двадцать минут, когда публика, выпивая, закусывая и сплетничая, законно получает свой альтернативный — или единственно возможный катарсис. И вот, не успевал еще полностью закрыться занавес, я мчался изменять Мельпомене — только не знаю, с кем именно, потому что не представляю, которая бы из аонид взялась покровительствовать моему тексту. Возможно, в компании Аполлона таковой просто нет. Тогда кто же покровительствует моей книге? Неужели никто? Как это страшно! Лучше не думать… И все же: какая именно сила владеет тогда кибордом моего сердца? Сейчас снова на сцену, я слышу первый звонок.

Мне надо успеть, поэтому буду краток. Я загадал, что если успею закончить это вступление (которое пишу в последнюю очередь, так как весь фолиант, между нами, уже готов), — итак, если успею закончить его до начала последнего акта, то… то тогда… (мысленно я уже все назвал).

В прошлом я был (-а), смешно сказать, беллетристом — а еще допреж того — кромсал (-а) в лаборатории лягушек, шинковал (-а) мышей — прямо-таки как разнузданно-маниакальный Базаров, о чем горько сейчас сожалею. Да, так вот: был (-а) беллетристом, притом, о господи, кажется, женского пола, во что трудно поверить сейчас мне самому. И вот однажды, от одного очень авторитетного лица литературы, я схлопотал (-а) в свой адрес такой диагноз: ты — писатель Смоквы-державы, и никем ты больше уже не будешь.

Я испытал (-а) убойный ужас. Словами его передать невозможно. Этот эпизод так и остался в моей памяти как один из мощнейших кошмаров.

…Через полгода у меня уже был другой пол, другое гражданство, другое имя, я сносно говорил по-испански и работал у одного жуира-коннозаводчика в живописном аргентинском местечке Veguero, недалеко от города Mar del Plata (знаменитого, кстати сказать, водными феериями с дельфинами, морскими котиками и акулами).

Второй звонок!..

Потом были дюжины других контрактов, других стран, работа по-черному, безработица, клошарство, сума и тюрьма, воля и добровольное анахоретство, дичайший разврат, война, плен, шансонирование в кабаре. Но вот уже пару лет я располагаю более-менее сносным ангажементом в амстердамском театре «De Metamorfose».

И все, вроде бы, идет успешно. Но что же тогда подвигло меня снова, пяля глаза на дисплей, нещадно обламывать их о корявые кириллические значки? Скорее всего, то был приговор моего импресарио, который он (маленько подразмякнув после одной очень удачной премьеры и двух рюмок своего любимого rode porto) вынес мне со всем своим простодушием — разумеется, не ведая — абсолютно не ведая, что творит. А сказал он буквально следующее: ты — классный актер, Том, и никем ты больше уже не будешь.

Третий звонок. Я успел.

Родословная Георгия Елисеевича Жирняго (Жоры Жирняго), хваткого смоквенского беллетриста, перебравшегося в первопрестольную Смокву из Петрославля, восходит к не менее продувному петрославльскому вельможе начала XVIII-го века, получившему дворянство в награду за подлость.

Звали сего сановника Петром Аристарховичем Жирняго; речь о нем пойдет позже. Любопытно, что, ежели проследить родословную семейства Жирняго, — то есть, с помощью крупной энтомологической лупы, рассмотреть подетально это раскидистое генеалогическое древо, насчитывающее уже три столетия и отягченное несметными плодами (все Жирняго, особенно по мужской линии, отличались неуемным сластолюбием), то мы не сможем не заметить (дагерротипы и фотографии яблочек будут густо покрывать толстые ветви), что фатальный признак, пошедший, собственно говоря, им в фамилию, придавший бесформенности их телам и четко впечатанный в выражения лиц — сохранялся в течение трех сотен лет на удивление стойко.

Мы сознательно не называем этот признак «внешним», поскольку, слегка посвященные в тайны человеческого кода (генетический бум не миновал даже гуманитариев), понимаем, что эти отступления в экстерьере от некой приемлемой душою и глазом нормы, — иными словами, сбитые из грубых узлов жира, корытообразные лики всех представителей семейства Жирняго, — являются только поверхностным проявлением некой глубинной поломки. С другой стороны, не будучи такими уж закоренелыми атеистами (каковыми, кстати, в угоду прошлому веку, являлись все отпрыски семейства Жирняго, во главе с ключевой, наиболее ловкой фигурой рода, А. Н. Ж.), мы понимаем, что и генетическая патология сугубо вторична, коль принять на веру первопричинность Замысла. Но здесь неизбежно возникает подковыристый вопрос натуралиста (и теософа по совместительству): что, боги, если бурое пятно в окне символизирует вас, боги, хотели вы нам высказать в итоге?

Имеется в виду: ведь генетическая поломка, имеющая своим следствием такие малосимпатичные для жизни и малопригодные для жизнедеятельности свойства, должна была бы естественным образом привести к угасанию линии — иначе говоря, к радикальной отбраковке особей с пониженной жизнеспособностью. Но в том-то и отличие сумрачного, суицидного царства людей от жизнефонтанных царств флоры и фауны, что в популяции человеков жизнеспособность определяется хитрожопостью, лизоблюдством, небрезгливостью и прохиндейством, то есть свойствами сугубо интеллектуальными.

Кроме того, невозможно обойти полочки. Во всяком людском биоценозе (особенно в биоценозе с бездействующими законами и массовым параличом воли) неистребим спрос на иконы, статуи, плакаты, портреты, святые мощи, etc. — и хранится весь этот инвентарь, бесперебойно переходящий в хлам, не иначе как на полочках. Полочки вычерчены, выпилены, свинчены, отшпаклеваны, отлакированы, остеклены и намертво прибиты в строго назначенных местах. Попробуйте-ка нести свои золотые яйца где-то вне полочки! Вне какой-либо, даже самой завалящей полочки золотые яйца, пусть даже и страусовые, будут просто крашенная луковой шелухой чепуха.

Названия полочек варьируют, однако диапазон этих названий, ясное дело, не безграничен. Ярлыки следует всенепременнейше принимать к сведению. Ежели вы скачете себе вольно по лесам и долам «неизвестным науке зверем», то есть не заполучившим заранее заготовленную инвентаризационную бирку, — ваше дело, разумеется, швах и полный крандец.

Крандец — не только потому, что на вас, в результате, не хватит пряника, что (как пишут в некоторых книжках) не смертельно. А смертельно то, что вы, будучи при мясе и костях, окажетесь для мира невидимкой. Раздражающим абсолютно всех видимых.

Дольний мир, в его массовом воплощении, существует благодаря реестрам памперсово-комиксовых понятий. Эти понятия, коль хочешь быть увиденным, необходимо самостоятельно — притом упорно и регулярно — вкладывать в головы окружающих: я, господа, вот кто — отец, директор гимназии, ректор, хозяин предприятия, царь, Бог (искание Бога: тоска всякого пса по хозяину; дайте мне начальника, и я поклонюсь ему в огромные ноги); я, господа, вот кто — номинировавший, номинирующий, самономинирующийся, номинируемый, финалист, филателист, гомосексуалист, журналист, лауреат, ренегат, резидент, претендент, президент, царица ночи, ночная бабочка, королева красоты, фабрика звезд, etc. — какой-то один из ярлыков к вам должен быть прибит неукоснительно, а то, прости господи, так в шапке-невидимке всю жизненку и промытарите. Будь вы размером хотя б и с Годзиллу.

Гениальной чертой представителей рода Жирняго (возможно, ген нездоровой полноты и ген здоровой изворотливости явились в их случае строго-сочетанными) было умение усесться на правильную полочку. То есть: на ту, которая находится в непосредственной близости к ГБ (что следует понимать, ясное дело, не как «Господь Бог», но «Главнейшие Блага»).

Итак: усесться. Устаканиться. Свить железобетонное гнездовище. Выдолбить бункер. Прогрызть альтернативноe метро. Забетонировать взлетную площадку для вертолета.

За три столетия, которые насчитывал этот род, в безумной стране не прекращались безумные преобразования. То Петрославль, то населенный пункт Смоква, перетягивая канат и пинаясь ногами, назначали себя первопрестольными. (Венец чаще добывала Смоква — возможно, потому, что название данного населенного пункта совпадало с таковым державы.) Сменяли друг друга — где по-тихому, а где откровенно-мокрушно — сотни управителей. Уходили в небытие, в совершеннейшее забвение такие, казалось бы, эпохальные лица, которые, в бытность свою, тиранили подданных даже в их снах. Перерезали друг другу веревочки вен закулисные кукловоды; валились в волчьи и выгребные ямы серые кардиналы; накладывали на себя руки отцы церкви; рубились на топорах самозванцы-президенты, претенденты в сенаторы, воскресители мертвых; потчевали друг друга вилами, батогами и паленой водкой бессчетные своры интриганов, шулеров, наперсточников, престидижитаторов, чревовещателей. Головы бывших фаворитов летели с эшафотов, как капустные кочаны, — музыканты, философы и художники, в которых еще квартировала совесть, в ужасе разлетались по миру, как ружейная дробь, пущенная наобум в облака, — военачальники валились навзничь, как кегли, причем вовсе не на поле брани, — особы высочайшей крови обнаруживали себя после бала на нарах, возле параши. Бога упраздняли в декретном порядке, а верующих, с целью формирования материалистического мировоззрения, сажали на кол, — затем Бога восстанавливали во всех правах, и, для духоподъемности масс, четвертовали неверующих, затем Бога, как несоответствующего рангу, увольняли с занимаемой должности, применяя к Его адептам воспитательную меру через повешенье, — после чего происходила реабилитация Бога (посмертно); на места депутатов, прокуроров, судей назначались Его ангелы, а неверующих, в порядке живой очереди, высаживали на электрические стулья, вдумчиво выбранные из обширной гуманитарной помощи.

Вот и утверждайте после этого, что смоквенским ойкуменам неведом прогресс.

Но какая бы эпоха ни наступала, какой бы ветер ни зачинал дуть — гнойный или, напротив того, очистительный, ледяной или огненный, повально-чумной или ландышево-фиалковый, — всякий раз очередной Жирняго, бывший до того фаворитом правителя низвергнутого — сосланного, задушенного, отравленного, обезглавленного, расстрелянного — вовсе не впадал в немилость, а наоборот: становился, как ни в чем не бывало, фаворитом правителя воцарившегося — сославшего, задушившего, отравившего, обезглавившего, расстрелявшего. (Злосчастные исключения составили лишь самый первый из рода Жирняго да блаженный петрославльский биохимик — лишь крепче подтверждая означенное правило.)

Непостижимы деяния твои, мать-природа! А может, так и должно быть? Ведь интеллект человеку даден не шутки шутковать, а для того, чтобы, идя путем дарвинского выживания, съесть всех других, а самому остаться целехоньким. А как же иначе? Это только в лишенном интеллекта растительном и животном царствах вслед за сменой климатических (геологических) эпох неизбежно происходят изменения в эволюционной цепочке: прежние рода угасают, приходят в упадок, хиреют — семейства зверей, прежде сильных, барахтаясь в Лете, пускают прощальные пузыри… уходят в небытие, к заоблачному праотцу Линнею, отряды хищников, подотряды жвачных… Да что там отряды-подотряды! Навсегда исчезают с лица Земли — так и не сумев приспособиться — целые классы — целые классы живых существ… Исчезают резко, словно их языком подчистую слизнуло! И то понятно: кто блаженствовал при температуре плюс тридцать, те при минус тридцать кайфа уж точно не словят. Даже если попробуют его, этот кайф, ради хорошей мины, сымитировать… И наоборот: у кого было лежбище на льдине и, соответственно, лафа при минус тридцать, — те, под пальмой, при плюс тридцать, божьей благодати уж точно не вкусят.

…Сайентисты утверждают, что после ядерной катастрофы, посреди мертвой, вонючей планетарной пустыни, единственными останутся существовать радиорезистентные тараканы и мутировавшие грызуны.

Не думаю. Не только они. А на что ж тогда человеку разумному интеллект?

К упомянутому уже А. Н. Ж., кто расшифровывается как Армагеддон Никандрович Жирняго, зашел как-то на чаек творивший там же, в Воздусеево, Валентин Петрович Катаев.

— А знаешь, Гедоня, — вдруг признался размягченный Катаев, — а знаешь, да я за модный пиджак, за возможность носить добротные ботинки, за право жрать каждый день осетрину или вот эту вот семгу — я ведь не то что любой тебе роман наваляю, я ведь и убить способен...

— Да я то же самое за горсть орехов сделаю, — живо откликнулся привыкший во всем лидировать А. Н.

Выпалил, впрочем, искренне (под водочку). Однако тут же пред его мысленным взором некстати встала дворянская тень Пети Ростова, раздающая офицерам изюм и орехи.

— Да я даже за стакан семечек — пожалуйста, — вовремя скорректировал себя Народный Писатель, слуга пролетариата.