Читаем Жизнь? Нормальная онлайн бесплатно

Голтяев С. В.

54 года.

Ведущий инженер СКБ-63.

(Жалобы на боли в сердце с иррадиацией в левую лопатку, на одышку при подъёме на лестницу. Боли в пояснице. Плохой сон. Утомляемость.

Атеросклероз, коронаросклероз, стенокардия, артроз, радикулит, гипертония.)

Голтяева В. А.

33 года.

Русская.

Беспартийная.

Высшее.

Старший инженер СКБ-63.

Аттестационной комиссией от занимаемой должности не отстранялась.

Дисциплинированна. Сработалась с коллективом. Спортсменка.

В листочках с печатными вопросами и фиолетовыми ответами нет главного.

Главное у Веры из 23-й комнаты на нашем этаже — её глаза. Их взгляд. С тяжёлым, непонятным отчаянием. «Нет, и вы мне ничем не поможете!»

Я очень неравнодушен к ней, при муже.

Отразила ли это его психическая система?

С Семёном Васильевичем Голтяевым — её мужем, и. о. председателя месткома нашего Специального конструкторского бюро мы часто гуляем по асфальтированной аллейке эскабевского двора в обеденном перерыве. Как элитарные голавли, мы расхаживаем с ним среди прочей мелкой рыбёхи.

Мы разговариваем, как два равноправных эквивалента.

— Прохоров сачок.

— Лодырь, — с достоинством соглашается Семён Васильевич.

— Вот Дуликов — хороший парень.

— И план тянет. У трудяги с жильём полный абсурд. Сам обследовал.

— Кому дал квартиру?

— Прохорову.

Непонятен мне Семён Васильевич. Может быть, он непонятен и Вере?

Я искоса смотрю на Семёна.

На минуту я представил их рядом — Веру и Семёна. Ведь она должна его…

Тогда она такая же, как и мы все.

— Вера Андреевна, — звоню в её отдел. — Зайдите, если сможете. Тут кой-какие неувязки в вашей схеме.

Появляется сейчас же. Настроенная воинственно — ведь наши отделы вечные соперники.

— Ну, чего тебе ещё?

— Вера Андреевна. Вы же воспитанная дама. Вы всем не подаёте руки или только мне?…

Задерживаю её руку в своей. Срабатывают самые чувствительные датчики в её головной схеме. На выходе, в глазах Веры, еле заметное смущение, испуг, вопрос и неужели! — надежда. Эксперимент начат…

«Бернер не подписывает и по третьему заходу.

Пусть он сядет на моё место! Или — или.

В конце концов в другом НИИ меня возьмут с руками и ногами за те же деньги…»

Я не сразу замечаю, что наш длинный, похожий на тир коридор почему-то заставлен кульманами. За дверями — поп-музыка. Что за чертовщина! За служебной суетой пропустишь все праздники.

Какие праздники?! Открывается дверь, и я нос к носу сталкиваюсь с Бернером.

— Григорий Александрович! Ну где же вы?! — кричит Бернер.

Бог мой! Сегодня мы провожаем на пенсию зама конструкторского отдела Долинского. А я теперь непременное лицо на каждом юбилейном действе!

Каким большим кажется зал без кульманских досок.

Столы сдвинуты буквой П. Белые, в листах ватмана. На его белых крыльях мало салатов и мало бутылок. Наш старший техник Чеплаков имел точные инструкции от главного — исключения только для руководства.

На перекладине сейчас суетятся Бернер и Долинский. Озабоченно поглядывают на дверь.

— Григорий, сюда! — кричит Семён, и я с трудом втискиваюсь между ним и Верой.

Тем временем Бернер захватывает роль тамады.

— Наполнить бокалы! Приготовиться Григорию Александровичу! — с наигранной весёлостью возглашает Бернер.

Бернер.

Почему, когда рядом Бернер, мне плохо?

— Евгений Густавович! Это — экспромт! Прошу учесть трудоёмкость жанра.

Пока сам Бернер с напускной торжественностью говорит о юбиляре, Долинский обеспокоенно смотрит на дверь: будет или не будет руководство? Это вам не абстракции обеспеченного датского принца. Здесь определённая конкретность: будет или не будет сотрудничество после ухода на пенсию? Будут или не будут два рабочих месяца в году с сохранением пенсии?

Виват!

Важно входит руководство, направляясь к своей перекладине. Наша дирекция сильно смахивает сейчас на кабинет министров маленькой республики.

Заместитель Главного зачитывает адрес.

— Я всегда… — только и может произнести Долинский.

Святослав Игнатьевич напоминает сейчас пионера— воздухоплавателя перед прыжком с Эйфелевой башни… Вот наш Икар снимает котелок и дрожащей рукой вытирает холодный пот с лысины. К его спине привязывают крупногабаритные крылья. Крохотные санитары и игрушечная каретка с красным крестом где-то там в смертельном низу. Вот он взмахивает своими подвязанными крыльями и… цепко бросается на нашего Главного.

Главный неестественно багровеет в страстном поцелуе.

— Ур-ра! — кричит находчивый Бернер.

Стаканы сами опрокидываются, и быстро лезут в рот алюминиевые вилки с салатами и селёдочкой.

Юбилейная машина набирает обороты.

Семён — в «углу». Его просят в президиум.

На скатерти-ватмане я перекраиваю под Долинского бывшие в употреблении стихи для завхоза Парамонова.

Читаю.

Какие овации!

С искренней благодарностью ко мне подходит Долинский.

— Я всегда, — говорит он, уже совершенно пьяный.

— Слушай, почему это у тебя Долинский натирает полы? — шепчет в ухо Вера.

— Фу, чёрт! Проскочило от Парамонова.

Мы с ней незаметно переговариваемся.

— Как ты думаешь, какой сейчас уровень шумов?

— Децибел семьдесят.

— Ну что ты. Ещё каждый второй трезвый.

— Семьдесят, — настаивает Вера. — Два года работала в акустической лаборатории. По шкале громкости — шум морского прибоя.

— Лет пять не был на Чёрном…

— А ты знаешь, в месткоме есть путёвки на сентябрь. Три. — Неожиданно заканчивает она.

А может быть, Вера-то от мира сего?

— Вера, возьмёшь две путёвки. Валюшке — третью. Семён обеспечит. В последний момент выяснится, что Валя ехать не сможет…

Кажется, сама Фортуна идёт мне навстречу. Именно в тот момент, когда Семён, пунцовый от надежды, чокается с директором. Он наверняка займёт место Долин— ского, зама отдела. Он засидевшийся ведущий.

— Слушаю и записываю. Что-то я никак не пойму: и кто ж это поедет со мной вместо Вали? — сжалась в ироническую пружину Вера.

— Вера, ты можешь быть серьёзной?

— А ты?

Вера стала пробираться к выходу. Чёрт! Осталось ли это незамеченным?

Начать дело правильно — значит увидеть его конец. Надо посчитать варианты и оценить самый скверный.

Конец — в месткоме?

Бр-р…

Наше первое свидание — в сквере — она назначила сама.

Я слежу из дальнего угла сквера.

Сидит на лавочке с каким-то интеллигентом. Он случаен или»…

Нет, она с ним не разговаривает.

К интеллигенту подходит некто с тощей бородёнкой.

Если Спаситель нашивал потёртые джинсы, то этот точь-в-точь Иисус Христос.

Они уходят.

Я не поддаюсь крайностям молодёжной моды. Однако чуть-чуть припустил, правда, только сзади, но лишь для того, чтобы бритым затылком не смахивать на функционеров.

— Вера, извини, двадцать минут ждал автобуса. Что случилось? Это свидание или выяснение отношений?

Вера теребила замочек своей сумочки, то раскрывая, то закрывая её. Молча. Неожиданно к её ногам упало что— то блестящее. Вероятно, из сумочки. Теперь мне предстояло только нагнуться, чтобы определить неизвестное в этой задаче. А-а, золотой старомосковский ключик. Бородка припаяна медью. Он обжигает пальцы, когда открываешь двери незнакомой квартиры…

В чужой комнате у нас ничего не происходит.

Мы молча пьём холодный чай.

«Вечерка» служит скатертью в нашей вокзальной сервировке. Постукиванием пальца я по крупинке сбрасываю соль с кончика ножа на газету. Это требует сноровки. Вот на полированной нержавейке словно бы и не было соли. Сверкает, чистая, словно бы вы-мы-та-я, из магазина.

Хорошо ли подсматривать?

Почему мне пришла в голову эта мысль?

Вера посматривает на меня, как на ледяную воду.

Ах, вот почему!

Жил-был писатель Олеша.

Чем отличается настоящий писатель от ненастоящего.

Графоман напишет: «… свитер с чередующимися крупными жёлтыми и чёрными горизонтальными полосами, плавно переходящими одна в другую».

Писатель, например Олеша, напишет просто «… свитер цвета осы».

Юрий Карлович пишет, словно бы разговаривает с собой.

Читатель подслушивает.

Это хорошо. Так лучше идёт работа у них двоих. Но не у нас.

Так делаются нужные открытия.

Маленькие: «…соль не оставляет следов на зеркале ножа».

Большие: умирание — это процесс сокращения круга зримых вещей, их смысла…

Если б я произнёс всё это вслух, она оценила бы?

Достаточно ли женщине иметь только античную фигуру гетеры?

Может быть, это и есть идеал женщины?

Я вдруг вижу Веру. В глазах у неё испуг, затем обычное оценочное выражение: «Нет, и ты мне не нужен!»

— Вчера погубил одессита. (Зачем я говорю это?) Хороший одессит был. Красивый.

Мне начинает нравится, как я леплю образ.

— Зачем же ты это сделал?

(Она заинтересовалась. Сработано хорошо.)

— Ты же знаешь, как важно мне сейчас произвести впечатление на шефа. Надо. Я всё ещё и. о. Исполняющий обязанности. Слышишь, как звучит мерзко?

— В тебе всегда жил палач.

— Такой же большой, как в Главном?

— Можно больше ясности?

— Можно. Шефу до зарезу нужно завалить проект параллельной организации. Ты же знаешь. Он поручил мне выступить с докладом. Я выступил.

— Удачно?

Решили создать комиссию для повторной экспертизы. Так что ему конец.

— И ты доволен?

Одессит в заключительном слове говорил какие-то жалкие слова. Он всё твердил: «У меня дети». Но все поняли у него будут большие неприятности на службе. Вернуться к одесскому начальству с заваленным проектом — для него действительно катастрофа. Но мне его не жалко. На его месте мог бы быть и я.

— Как?!

— Так.

Вот уже три недели — с Верой только служебные отношения.

Помнится, в детстве я дрался с Толькой Чучкиным.

Решался вопрос о «монархе». Нас окружили сопливые подданные. И мы сосредоточенно молотили друг друга. Вернее, верзила просто избивал меня. А я, плохо соображая (лицо уже было деревянным), автоматически продолжал наносить куда-то удары.

И кончилось дело тем, что Толька заревел и побежал.

С тех пор я крепко знаю: главное — выждать, претерпеть, выстоять…

Первой пришла Вера.

Все из «моих людей» (эти слова я произношу ещё несмело) на перекуре или разъехались в город по командировкам. В отделе одна Эльвира.

Она стоит босая, как Айседора Дункан. Дамы СКВ окружают эту щеголиху. С конструктором третьей категории Эльвирой Плешкиной их объединяет сейчас тридцать восьмой размер обуви.

Пока дамы рассматривают левый сапог Эльвиры, я сижу и исправляю её безграмотные чертежи.

Неожиданно появляется Вера. Какая-то неслужебная. Показывает глазами на Эльвиру.

— Эльвира Николаевна! — кричу щеголихе.

Подходит.

Привыкла к смене начальников, смотрит на меня, как на пустое место. Типичная Дездемона. А глаза — съест печень отца.

— Эльвиш. Отдай, пожалуйста, это письмо в машбюро.

Что сейчас будет?!

Дискредитация с пререканиями? Нет?

— Григорий Александрович! Отпустите меня сегодня на час раньше!

— Передай письмо и можешь быть свободна.

Вера положила на стол… две путёвки.

— Туристические. По Военно-Грузинской дороге. Вчера распределяли. Дали Вале, мне, — опасливо поглядывая на дверь, телеграфировала Вера. — Третья путёвка у кого-то из наших…

Чёрт бы побрал этого «нашего».

А если «наш» — Бернер?

Иду к нему.

— Евгений!

(Если будет со мной на «ты» и назовёт Григорием, значит, у меня всё в порядке. Там, у Главного.)

— А, Григорий, садись.

— Жень, куда в отпуск?

— В месткоме грозились сослать на Кавказ.

— По Грузии? Учти, под Батумом сезон дождей.

— Да ну их, эти пальмы в кадушках. Хочется опять на рыбку под Астрахань.

— Так, значит, на Кавказ ни в какую?

— Ни в… Постой, — сажает меня обратно. — Как с планом?

Молчу. Потом:

— Евгений Густавович. Горит ЭП-2.

Он задумывается, но сейчас же даёт ответ, который ему, конечно, ничего не стоит.

— Тебе нужен авторитет в коллективе.

— Работаю над этим. Знаю, престиж завоёвывают не у всех сразу, а поодиночке. Истина старая.

— Сосунок ты. Авторитет в коллективе — это когда у тебя порядок наверху. Нет, ты ей-богу завалишь план. И все мы не получим премии. А Главный этого не прощает. Убийца! Даю тебе Дуликова. Вернёшь в конце квартала.

— Женя! Родной! — захлёбываюсь я в благодарности. — Вылезу — поставлю твой бюст в отделе!

Входит Дуликов.

— Василий Кондратьевич. Ты что это… э-э… какой-то потрёпанный?

— Главный грозился переаттестацией… Ошибки.

Дуликов тяжело сел за кульман рядом.

— Ничего, Василий, — говорит Бернер.

«Кому ничего?» — думаю я.

— Григорий, — переходит на шёпот Бернер, — ломаю голову, как перевести Васю в ведущие. Проекты, как нарочно, сейчас мелкие, не на чём себя показать… Постой, Григорий! — вдруг восклицает Бернер. — Что, если ты подключишь Василия Кондратьевича на ЭП-2?! Разработка масштабная, на прицеле у министерства. Как, Василий?

— А Григорий Александрович возьмёт? — краснеет Дуликов.

— Я подумаю, — говорю я, не обнаруживая своего восхищения ходом Бернера.

— Евгений! — шепчу я. — Рядом с тобой я глуп, как консервная банка.

— Я где-то читал, — трёт себе лоб Бернер, — что консервы позволяют каждому чувствовать себя первооткрывателем… Приготовишь развлечения моим дамам к Восьмому марта. И лучше-к зачтению приказа: будут обиженные.

— Жень, как за кружкой пива: в чём секрет управления людьми? На деле.

— Ты хочешь стать политиком?

— В масштабах отдела. Не хочу быть бякой в глазах подчинённых.

— По известному анекдоту, бяки — это те родители, которые не дотягивают детей до пенсии. Администратор всегда бяка. Он отказывает. Сказать «да» ответственно и надо думать. При всём при этом надо выглядеть человеком.

— Выглядеть или быть?

— Англичане говорят: «Я честен всегда, если мне это обходится не дороже пяти шиллингов». Нетрудно быть — будь. Полезно знать, чего хочет подчинённый. Похвалы. Покоя. Карьеры. Прибавки. Помоги ему или сделай так, чтобы он был уверен в том, что ты ему помогаешь…

За толстыми линзами очков чудные, громадные, с красными ниточками сосудов глаза Бернера. Что за этими биологическими узлами?

Звякнул телефон.

— Бернер слушает. Не можем. Я вас понял. Что?! Если мы будем повторять «сахар», слаще от этого не будет. Я сказал всё, вы мне мешаете работать…

В трубке частые гудки.

Частые гудки. Там человек висит, зацепившись пальцами как бы за край камня. А другой человек здесь бьёт его по пальцам с побелевшими ногтями.

— Григорий Александрович, подождите! — тяжело догоняет меня Дуликов в коридоре и нервно закуривает. — Поверьте, Григорий Александрович, выложусь, кровь из носа… — бормочет он, не чувствуя боли от догорающей в пальцах спички.

Я спасён. Дуликов — робот. С него можно в год собирать три урожая.

Премию трудяге всё же придётся срезать.

Чтобы Эльвирке дать полностью. Так надо. При последнем обходе Главный остановился у её доски, перемолвился, похвалил вариант узла (мне пришлось самому набросать этот вариант).

Через полчаса — звонок шефа.

— Григорий Александрович, как с ЭП-2?

— Трудно с людьми. Не хватает…

— Вам трудно? Вы устали, Григорий Александрович?

Молчу. «Вы устали» — это страшно.