Читаем Живи, ирбис! онлайн бесплатно

Никому, кроме Диляры, барс не дозволял приближаться к своей клетке. Шакира он ненавидел люто, неутолимо. Стоило тому показаться на крыльце, барс тотчас принимался неистово сотрясать решетку, хрипел от ярости и кровянил десны, пытаясь перекусить толстые стальные прутья.

— Только поломай зубы, шайтан! Поломай только, шкуру на чучело сдеру! — грозился Шакир, но спешил все-таки убраться с глаз долой.

Не терпел барс и чабанов, которые заезжали на кордон, прослышав, что объездчик изловил редкостного зверя. Атаки снежного барса были так молниеносны и сокрушительны, что никакая решетка не показалась бы достаточно прочной. От грозного рыка ошалело метались у коновязи лошади, раздирая удилами губы, и чабаны торопились уехать и долго еще опасливо озирались и проклинали пятнистого дикаря.

Тем удивительней была терпимость, с какой барс относился к Диляре, тонкой и гибкой, как побег барбариса. Никому другому не разрешал гордец наливать воду в поилку и бросать сквозь решетку ломтики свежей баранины. Воду, оставаясь наедине, барс пил, но до мяса не притрагивался вовсе.

— Все упрямишься, ирбис, — тихонько корила его Диля. — За целую неделю ни единого кусочка… Ты ведь умрешь так, ирбис.

Железным крючком она вытягивала из клетки нетронутые, почерневшие кусочки мяса с намертво вцепившимися в них зелеными мухами.

— Вот ведь и лапа так разболелась, потому что не ешь ничего, ирбис.

Диля называла гордого пленника по-киргизски. В слове «ирбис» ей слышалось что-то величавое, сильное.

Барс возлежал на соломенном крошеве и отрешенно смотрел мимо Диляры куда-то вдаль, туда, где в ясную погоду синеют поднебесные горы Тянь-Шань, а сейчас лишь ползли по самой земле хмурые, отягощенные влагою тучи…

Ох, уж эти нескончаемые дожди! Из-за них все несчастья. Давным-давно приехала бы за барсом машина, отвезли бы его в город, на зообазу. Там и врач, и понимающие в уходе люди. Дядя Шакир умеет только ловить зверей, ухаживать же за ними считает «бабьим делом».

Особенно закичился дядя после той статьи в газете, где его назвали самым бесстрашным барсоловом. И правда, не всякий решится идти на барса в одиночку. Но Диле кажется, не в одном бесстрашии тут дело. Жаден Шакир. Ни с кем не желает делить добычу. А деньги за барса платят на зообазе немалые.

— Опять не жрал ничего? — встречает Дилю в сенях Шакир.

Диля виновато вздыхает и молча ставит на скамью миоку с почерневшим мясом.

— Пон-нятно! А лапа как у него?

— Хуже стало. Распухла вся. Он ее уж и не лижет больше.

Шакир в бессильной злобе стискивает кулаки.

— Сдохнет ведь, шкура барабанная! Сдохнет, шайтан! Пропали денежки.

От его слов у Дили сжимается сердечко. Она и сама чувствует — умрет барс. Вот уже третий день он почти не встает, не мечется, как вначале по клетке, не обнюхивает углы, не расцарапывает когтями каждую щелку. Только ярость при виде человека воскрешает в нем ненадолго прежние силы.

Снова дождь застрекотал по тесовой крыше, захлюпала струя воды, стекая в позеленевшую бочку.

Может ли быть что-нибудь более нудное, удручающее, чем затяжной дождь в горах? Каждый вечер Диля засыпает под монотонное бульканье воды в переполненной бочке, и первое, что она слышит, просыпаясь по утрам, — все то же унылое бульканье и всхлипыванье за окном. Утро похоже на вечер, день — на бесконечно затянувшиеся сумерки.

Разумеется, никакая машина не доберется к ним в такую непогодь. Наверно, и мосты уже посносило в низинах. На что смирна и безобидна была горная речушка возле кордона. Диля, бывало, шутя, не замочив кеды, перепрыгивала на другой берег с камня на камень. А после таких дождей речушка будто осатанела: ревет, плюется пеной, катит по дну громыхающие валуны.

Шакир долго раздумывал о чем-то, поколачивая кулаком о кулак, потом решительно сорвал с гвоздя ременную плетку — камчу. Заплетенный на ее конце свинцовый шарик щелкнул по досчатой стене.

— Поеду! — сказал Шакир. — В район съезжу, ветеринара привезу. Привезу, если б даже его силком к седлу привязывать пришлось. Два дня одна проживешь. Продукты знаешь где. У барса все время чтобы свежатинка была. Достанешь из ледника остатки баранины.

Шакир влез в пересохший у костров, заскрежетавший, как жесть, брезентовый плащ, нахлобучил до бровей капюшон и головою вперед нырнул с крыльца под дождевую завесу. Тотчас сквозь стеклянистый шелест струй прорвалось грозное рычанье, загромыхала решетка под навесом. Шакир поскользнулся на размытой глине, упал в грязь и, внезапно освирепев, бросился к клетке барса.

Диля не сразу поняла, что происходит там, за мерцающей сеткой дождя. Она только слышала прерывистый, похожий на стон, рев барса и тупые размеренные удары. Догадка, что Шакир избивает своего пленника, показалась слишком нелепой, и все же она метнулась сквозь дождь под темный навес.

Барс кидался на решетку, охватывая ее широко раскинутыми лапами и застывал на какую-то долю секунды, словно распятый на черных стальных прутьях. В этот миг Шакир и наносил свой разящий удар. Он далеко откидывал назад руку и хлестал камчою в полный мах — метко, жестоко, неотвратимо. Свинцовый шарик влипал то в грудь зверя, то в белесый живот, то рубил по широкой лапе. А барс все кидался навстречу ударам и в отчаянье грыз неподатливый металл. В конюшне, за стеной, испуганно всхрапывал Комуз и бил копытами в гулкие бревна.

Диля вскрикнула, с кошачьей цепкостью повисла на жесткой руке Шакира, но тотчас оказалась под клеткой, на пыльной земле, испещренной соломенной трухой и куриным пометом.

— Суется тут под руку! — прохрипел Шакир, поднимая ее. — Заступница нашлась. Сколько крови перепортил мне этот упрямый дьявол! Сдохнет ведь не сегодня — завтра, а все кидается. У, сатана непокорная!

Он снова замахнулся на барса, атакующего решетку, но не ударил, а лишь слегка подтолкнул Диляру в спину.

— Пошла домой, жалелыцица! Меня бы пожалела, а не этого разбойника. В этакий дождь за сотню верст в седле трястись… А целого барана не жаль тебе, что сгубили ради этой упрямой твари? Если б ка базаре столько мяса продать… Ну, иди иди! Не смотри волчонком.

Вскоре Комуз, явно недовольный, что его оседлали в такую непогодь, встряхивая головой и покусывая удила, вынес Шакира за ворота, и оба утонули в водянистой мгле.

Весь мир заткала унылая, тускло мерцающая сетка дождя. Временами мрак сгущался настолько, что пропадала из вида даже ель, маячившая у самой калитки. Это означало: через кордон проползает плотная туча.

Диля заперла ворота на засов и вернулась под навес, к барсу.

Обессиленный он лежал на полу клетки, откинув в сторону больную лапу. Вдоль решетки по соломенной подстилке вилась алая нить, унизанная звездочками разбившихся кровяных капель. Раны на теле барса заметно не было. Он только часто помаргивал вспухшим глазом и прижимал одно ухо: видимо, удар камчой пришелся и по голове.

— Больно тебе, ирбис? — спросила Диля, стараясь перехватить взгляд зверя, устремленный, как обычно, в мглистую даль. И сама ответила тихо, участливо: — Конечно, больно. Очень больно. Бедный ты мой…

Припомнился день, когда ей довелось увидеть этого барса впервые. Видеть свободным и здоровым.

Накануне она долго не могла уснуть. Мешали забыться звезды — большие, маняще-близкие.

— Чему тут удивляться? — отмахивался от ее расспросов Шакир. — Сколько дней кони несли нас в горы? С каждым днем все выше и выше. До звезд теперь, понятно, рукой подать.

Шутил, конечно. Но нигде еще не встречала Диля таких ярких и лучистых звезд, как там — на высотах Тянь-Шаня. Сомкнув веки, лежишь на теплой кошме, а к кончикам ресниц тянутся от звезд тончайшие золотые струны. При каждом трепетанье ресниц чуткие струны вздрагивают, рождая долго не смолкающий звон. Диля, конечно, знала: то не звездные струны поют в небесах, а снова одолевает ее горная болезнь, высотный недуг, «горняшка», как пренебрежительно называет ее дядя Шакир.

Началось это с Дилей уже давно, когда из жаркой долины они поднялись в край вечных снегов, и под копытом Комуза впервые раскололся хрустящий лед. Уже тогда сердце Дилино начало как бы распухать в груди, сделалось болезненным и грузным. А дышалось подчас так трудно, будто не конь несет тебя в седле, а сама с непомерной ношей карабкаешься по круче. И жаловаться нельзя. Сколько лет упрашивала Диля своего дядю, прославленного зверолова, взять ее на Тянь-Шань за снежным барсом. Вначале Шакир только посмеивался, потом сердито обрывал, едва Диля затевала о том разговор. Но однажды бросил всердцах:

— Было бы тебе хотя бы столько лет, сколько месяцев в году!

Двенадцать Диле исполнилось еще в феврале, и все-равно пришлось упрашивать Шакира со слезами… Если б знала она, если б могла предвидеть, чем завершится их изнурительный поход!

Они кочевали в горах выше лесов, омываемых облаками, на виду у снежных вершин, остро сверкающих под солнцем. По утрам синий пахучий дымок костра змеился под скалой, прилипая к остывшему за ночь камню. Диля бережливо подкармливала огонь смолистыми сучьями (за хворостом приходилось спускаться в леса) и поворачивала закопченный ружейный шомпол с наколотыми на него кусками баранины.

Ей нравилось вставать раньше солнца, ходить с котелком к ручью за ледниковой, прозрачной водой, готовить немудреный завтрак. Ничего на свете не было вкуснее той изжаренной на костре баранины с обжигающей, чуть сыроватой мякотью под хрустящей корочкой, наплывами янтарного жира и прикипевшими к мясу колечками лука.

После завтрака Шакир на своем игривом Уларе отправлялся искать следы барса, а Диля оставалась хозяйничать: сушила на солнце отсыревшую под росою кошму, оседлав покладистого Комуза, ездила в лес за хворостом, пекла лепешки на потрескивающих углях.

Она уже привыкла к мысли, что барса им не только изловить, но даже и увидеть не посчастливится. Шакир возвращался каждый вечер усталый, злой.

— Извели зверя! — ворчал он, стягивая порыжелые сапоги-читеки с натруженных ног. — Перестреляли, повыловили. Ни барса теперь, ни козерогов! Одни суслики остались.

Но однажды Шакир вернулся задолго до заката какой-то загадочный, молчаливый. Отстегнул притороченный к седлу мешок, вытряхнул из него слежавшийся пук душистой эфедры, толстую кизиловую палку и, забыв расседлать Улара, начал прилаживать к палке сыромятные ремни. Расспрашивать его ни о чем Диля не стала: суеверный, как все охотники, Шакир этого терпеть не мог. Молчали они и за ужином, молча улеглись спать.

А наутро все так же молча Диляра принялась седлать своего Комуза. Мудрый конь, как всегда, чуть опускал хребтину, чтобы девочке легче было водрузить седло, и напрягал живот, когда слабосильная хозяйка затягивала подпругу.

— Далеко собираешься? — с напускным равнодушием осведомился Шакир.

— С тобой поеду! — Диляра постаралась придать голосу как можно больше непреклонности. — Я ради барса сюда приехала, а не у костра коптиться.

— Вот как? — Шакир недобро усмехнулся. — Ладно! Только чтоб никаких «ахов» и «охов»! На ручках не понесу, учти. Сама напросилась.

Этот день надолго запомнится Диле: крутые, вытоптанные козерогами тропы вдоль скал, шум высотного ветра в ушах, захватывающее предвкушение полета, когда Комуз берет короткий разбег, чтобы прыжком перенести ее через глубокую расщелину.

Возле скал коней пришлось стреножить. Они остались щипать траву на сыроватой луговинке. А Диле предстояло взбираться вслед за Шакиром по такой крутизне, что вниз лучше было и не заглядывать. Она старалась не отставать, упираться ногами в те самые выбоины и уступы, где только что оставили след мягкие читеки Шакира, хваталась руками за те же камни, а главное силилась дышать не так уж шумно и часто, чтобы Шакир не догадался, как трудно приходится ей здесь, в поднебесье, как мучает и душит ее проклятая «горняшка».

Наконец, путь к облакам сделался поотложе, но Диля уже так измучилась, что еле держалась на ногах. А беспощадные читеки с размеренностью неутомимой машины продолжали взбираться по каменным плитам, начисто выметенным ветрами. И кровь звенела в ушах, и слепила яростная белизна близких снегов, и колыхалась перед глазами синяя чаша неба.

Зато какое блаженство испытала Диля потом!

Недвижимо лежать на земле, прогретой скупым на тепло горным солнцем, ненасытно, полной грудью хватать прохладный, столь желанный в высокогорье воздух и смотреть, как через заснеженную седловину перевала ползут рыхлые облака.

Порывами налетал ветер. Травинки на ближнем гребне горы вздрагивали, торопливо и низко кланялись. А вскоре там, на перевале, меж двух синеватых хребтов, ленивое облако начинало вытягиваться, скручивалось, расползалось на куски, словно истлевшая ткань, и быстро уносилось вверх, как уносятся клубы дыма в закопченную отдушину юрты.

— Можешь посмотреть на него! — вплетается в посвист ветра приглушенный шепот Шакира. — Только чтоб ни звука! Никаких поросячьих радостей.

Еще ничего не понимая, Диля берет из рук Шакира протянутый ей бинокль. Вначале перед стеклами размытой дымчатой тучей косо пронесся близкий камень, колыхнулись толстые, словно разбухшие, травы, потом зазмеился по синему небу контур соседнего хребта.

Вдруг линия горизонта собралась в четкий силуэт козерога. Как удивительно легко держит он на маленькой горбоносой голове пудовую тяжесть шишкастых рогов! Застыл, словно изваяние, на своем каменном пьедестале.

Приглядевшись, Диля замечает и других: тут и там по крутому склону вкраплены рыжеватые пятна. Целое стадо! Все поджарые, стройные. Некоторые каким-то чудом держатся на совершенно отвесной круче.

— Не туда глядишь! — снова зашептал Шакир. — Ниже смотри и левее.

Без этой подсказки Диле нипочем бы не заметить его. А теперь пестрый, золотистого оттенка камень вдруг ожил, приобрел очертанья непомерно большой кошки. Невидимый для козерогов, рассыпавшихся по склону, барс тянулся к ним носом, выцеживая в порывах ветра какие-то чрезвычайно важные для себя запахи. Ветер лохматил его роскошную, в темных подпалинах шкуру, делая текучими, изменчивыми контуры его удлиненного сильного тела.

Легко и невесомо, словно тень, барс скользнул к выступу скалы и встал во весь рост, опершись передней лапой о камень. Пушистый хвост его игриво подергивался, живот подтянулся. Вот он выгнул гибкую спину и совсем по-кошачьи сладко зевнул, широко раскрывая розовую пасть. Диля счастливо рассмеялась.

— Тихо! — зашипел Шакир. — Спугни мне только! Это такая чуткая тварь…