Читаем Жена Майкла онлайн бесплатно

От надсадного скрежещущего вопля она перекатилась на спину. Наверху в светло-сером небе парил ястреб, спилотировал пониже — последняя проверка — и бесшумно, камнем, упал на верхушку диковинного дерева, на гнездо.

Хотя нет. Не дерева.

Она туго прижмурила глаза, чуть приоткрыла их, всматриваясь сквозь густые ресницы: высоченный кактус, фантасмагорический урод, зеленые игольчатые обрубки-руки взметнулись кверху, точно бы давая поворот транспорту. Дальше — еще кактусы, без рук-обрубков, приземистые, пузатенькие. Она снова закрыла глаза, пытаясь осмыслить увиденное.

Темная точка без названия чернела в уголке сознания. Птицы, казалось, их целые тучи, заливались трелями, щебетали где-то близко, плыл в воздухе легкий дурманяще сладкий аромат. Боль в черепе стягивала кожу под волосами, растекалась по лбу, свербила веки, вынуждая открыть глаза.

Небо просветлело совсем.

Холодно. Она приподняла одну голую руку, другую, обе налиты свинцом, затекли после сна. Сгибая непослушные пальцы, она с любопытством разглядывала их и, наконец, усилием воли заставив двигаться холодные занемевшие мускулы, села.

Тошнота. Рвется из желудка к горлу, от нее липким потом покрывается лицо. Дрожа, дыша глубоко, коротко, ритмично — какой сладкий тут воздух — она поборола тошноту.

Оказывается, она на дне мелкого пересохшего ручья: он, кружа, теряется среди кактусов, деревьев, под кустами вдалеке. Еще витают ночные тени, но на горизонте из-за темной горной гряды уже краснеет краешек красно-оранжевого солнца. Вот оно поднялось и уселось на гребень горы, наводя фокус на пейзаж, выявляя цвета… она все ждала: сейчас ей откроется смысл окружающего мира.

Заря, она в пустыне и пока что никак не сообразит — как же очутилась тут, почему.

Знакомое безмятежное жужжание мух. Три прожужжали мимо, устремляясь к засохшей коровьей лепешке. В пурпурно-красный бутон, венчающий кактусик, похожий на весло, вонзилась пчела. Болезненная неопределенность тревожила все больше, вторгаясь в сумятицу мыслей.

Осторожно, напряженно держа больную голову, она поднялась, опёршись сначала всей тяжестью на одну ногу, потом на другую, оглядела землю поблизости, не зная в точности, что ищет — кошелек, куртку… что-то… Но вокруг — пусто.

На утрамбованном песке не осталось даже вмятин от тела. Бесконечно расстилается пустыня, множа и множа один и тот же пейзаж.

И тут ее как ударило, почти физически. Страх! Необузданный, безошибочный.

Она бегом, словно за ней по пятам гналось какое-то чудовище, припустилась по дну ручья от гор, послушно, слепо повинуясь его извилистому ходу; частичка сознания пыталась проанализировать, чего же она боится, но остальное тонуло в страхе. И наконец, совсем ослабев, она стала задыхаться.

Русло ручья описало широкий круг, и она чуть сошла с курса, совсем немножко, и тут же угодила в кучу лимонно-желтых колючек под лимонно-зеленым кустом, глянцевито блестевшим под разгорающимся солнечным светом. Быстро наклонившись, чтобы вытащить болезненные колючки из босоножки, ноги и пальцев, она всего в паре футов от ручья наткнулась взглядом на колею: двойной след машины, посредине пробивалась трава, зеленела поросль сорняков.

Потирая ссадины, она старалась усмирить панику, упорядочить спутавшиеся мысли, сложить узор, который помог бы ей вспомнить, что же произошло. На минутку чувство реальности потерялось: так иногда случается во сне или на грани сна и пробуждения. Но она проснулась уже давно. Надо понять, как она очутилась тут, чего боится. Чтобы хотя бы увериться — в правильном направлении она убегает?

Подгоняло ощущение: опасность близка, вот-вот вынырнет из-за поворота ручья, но она сдерживалась, старалась не коситься через плечо, идти, а не бежать по колее, давая себе время разобраться.

Сложилась лишь одна связная мысль. Ошеломляющая! Ее первое воспоминание о жизни — ястреб, клекочущий над ней. Словно родилась она только в ту минуту! И, не удержавшись, она снова припустилась бегом.

Проволочную ограду для скота, натянутую через колею, она заметила, только зацепившись за проволоку ногой и растянувшись.

Подняв голову, чтобы выплюнуть песок, она увидела мощеную дорогу, которая сначала вилась, различимая сквозь прозрачные красно-зеленые пятна, а затем туго натянулась гладкой лентой шоссе между двумя горизонтами. Раннее солнце смыло ночь, оставив на шоссе иллюзию бликующих озер.

Даже переходя шоссе, она никак не могла поверить, что находилась в этой бескрайности всего в полумили от проезжей дороги, хотя ощущала под ногами ее твердость и слышала рокот мотора. На шоссе пусто, громыхал только синий пикап. Она стояла на обочине — тоненькая гибкая фигурка — чуть покачиваясь в лад высокой траве и цветам, зарослям, полыхавшим в весенней пустыне. Высунув локоть и голову в окошко, водитель дважды оглядел ее с головы до пят.

— Эй! Попутку ждешь, или так, маргариток выскочила пособирать? — синие глаза за сигаретным облаком смеялись.

— Пожалуйста, подвезите меня!

— Лично я еду во Флоренс, — он распахнул дверцу, наблюдая, как она залезает. — Откуда ты? — заводить пикап он будто и не собирался.

— Отсюда! — она ткнула пальцем назад на колею, проползавшую под колючей проволокой, и дальше за стальные столбы ограды.

— Но дорога ведет только к развалившемуся ранчо, больше на ней ничего нет. Неблизкая прогулочка в такую рань!

— О… я… я… заблудилась, — в машине было тепло, но от холода и страха ее бил озноб. Или это просто реакция?

— А твоя машина? Там? — поинтересовался он добродушно, но лицо его дышало любопытством.

— Н-нет. Я пешком.

Лукавые морщинки в уголках его глаз углубились, он разулыбался еще шире, но ухитрился при том не выронить изо рта сигареты.

— Что, в босоножках?

— Да. Можно мы уже поедем, мистер…

— МакБрайд. Харли МакБрайд.

Пикап рывком тронулся, в кабинке запахло бензином и пылью. Повисло выжидательное молчание, пока она пыталась кое-как пригладить пальцами волосы и рассматривала прореху у себя на брюках.

— Как зовут-то тебя, собираешься сказать?

Понемножку приятная отупелость заглушала боль в голове и настойчивое чувство голода в желудке. Тепло, размеренный бег пикапа убаюкивал и смятенное сознание. Он наверняка не опасен. Но все-таки она не ответила.

Харли МакБрайд в выцветших джинсах и куртке, в майке такой растянутой, что виднелись завитки песочных волос на груди, слегка сутулился над рулем.

Она все гадала, довериться ему или нет, когда пикап тормознул; от неожиданности ей пришлось схватиться за приборную доску: она едва не вылетела. И также внезапно ее снова охватил страх.

Харли обернулся к ней, и сутулость, и улыбка пропали.

— Ты — хиппи? — он наконец-то вынул сигарету и выпустил дым. — Потому что — если да, юная леди, ты можешь тут же и убираться.

Ее глаза проследили за его взглядом: грязная блузка-безрукавка, дико оранжевые брюки, босоножки.

— Нет, я не хиппи, — неуверенно проговорила она, раздумывая про себя, врет она или нет.

Он вгляделся ей в лицо, швырнул в окошко сигарету и снова тронул пикап. Улыбка его вернулась.

— Слыхал, раскинулись лагерем где-то тут. Явились на солнышке пожариться. Пишут вон в газетах — бучу собираются поднять на воздушной базе, — он похлопал по газете, лежавшей на сиденье между ними.

Она раскрыла двенадцатую страницу, больше чтобы избежать расспросов, а не из-за того, что ее так уж интересовали хиппи. Высокая худая-прехудая девушка собирает в пустыне цветы, лицо почти скрыто спутанными волосами. На другом снимке — бородатый жилистый парень в очках в проволочной оправе сидит на спальном мешке. Вся страница отдана длинноволосым ребятам — едят, стоят, сидят. Ни малейшего признака буйства она не видела.

Ни на Харли, ни на чужой мир за окнами смотреть ей не хотелось, и она спряталась за газету, желая, чтобы поездка длилась вечно.

— Ты вернулась преследовать меня, Газельи Глазки?

Странность вопроса выудила ее из-под прикрытия газетного листа: он ухмылялся на прореху в ее брюках.

— Ты что, видел меня раньше? — страх мешался с надеждой, пока она пыталась определить, как отнестись к этой новости.

— Охотился я как-то на севере, в горах. Остановился у ручья напиться, а когда поднял глаза — смотрю, стоит совсем рядом лань, тихонько так, я ее раньше даже не заметил.

Внутри у нее напряглось, застыло: ей представилась лань, стоявшая в лучах солнца — высоко поднята голова, наблюдает за охотником, нос и уши подрагивают: она чует опасность.

— И ты застрелил ее?

— Пальнул прямо промеж ее карих красивых пустых глаз! — светлые завитки волос вылезли из-под обшлагов его куртки, легли на тыльную сторону ладоней, на сильные тупые пальцы.

— Но, знаешь, — Харли свернул на боковую дорогу, за окном побежали культивированные поля, деревья у домов, — с тех пор лань преследует меня. А глаза у нее точь-в-точь, как твои, — он многозначительно усмехнулся. — Никогда не доверяй охотнику, Газельи Глазки!

И она решила оставить свои проблемы при себе. Все равно с минуты на минуту все прояснится.

Главная улица, тихая в этот ранний час; тротуары возвышаются, по крайней мере, на фут над мостовой, над витринами магазинов выступают карнизы, образуя аркаду: прикрытие от летнего солнца.

— Куда тебя подбросить-то? — Харли махнул старику в ковбойских сапогах, тот подпирал витрину, ковыряясь в зубах.

Городок был небольшой, и до конца Главной улицы они домчались слишком быстро, оказавшись на мощеной площадке перед крошечным парком, там пальмы затеняли столики, а внизу разбрызгиватели щедро орошали заботливо подстриженную живую изгородь. Пусть весь Флоренс и не был оазисом в пустыне в полном смысле слова, но этот прекрасный парк — несомненно, оазис. И все-таки она колебалась.

— Слушайте, леди, но вы же куда-то едете?

Дверцу она открыла, но никак не могла набраться мужества вылезти, слезы ей пришлось смахивать тыльной стороной ладони: носового платка у нее тоже не нашлось.

— Что-то мне подсказывает — тут-то и самая пора удирать навстречу закату, но… — вздохнув, Харли потянулся через нее и прихлопнул, дверцу. — Никого во Флоренсе не знаешь, так что ли?

— Только тебя.

— У-гу. И ехала не сюда?

— Я… никуда не ехала.

— Э-хм! — Он потер подбородок, исподтишка изучая ее. — У меня тут дельце одно, а потом еду в Феникс. И там, поди, никого не знаешь?

— Нет… Но мне бы хотелось поехать с тобой. — Время. Спасительное время — подумать, спланировать… Отсрочка!

— Нет, ну назови хоть одну причину, с чего вдруг брать тебя с собой? — Харли изо всех сил старался сохранять серьезность, но в уголках глаз у него играла улыбка, нечаянная ситуация забавляла его. — Взгляни на это с моей точки зрения. И ежу понятно — у тебя неприятности. Имени своего не говоришь, откуда — тоже. Наткнулся на тебя посреди пустыни. Без машины. И даже без кошелька. Никуда не едешь. Так с какой…

— Пожалуйста!

Ее мольба врезалась в середину фразы, пока он перечислял свои доводы на пальцах. Еще один долгий взгляд, и он передернул плечами.

— Ох, черт побери! О'кей. Дожидайся меня тут. Сейчас вернусь. Вон туалет, ополоснись пока немножко. — Он ткнул на бетонное зданьице в конце парка и протянул ей свою расческу.

— А ты вернешься?

— Всенепременно!

Она старательно огибала сверкающие брызги из фонтанчиков, залетающие на тротуар. После пустыни парк точно утопал в зелени. Во всем теле у нее слабость: головная боль, правда, прошла, оставив пугающую легкость.

Строение без окон было чистенькое, беленое. Над разочаровывающе маленькой раковиной крана с горячей водой не оказалось — исчез. Избегая зеркала, она сражалась с длинными густыми волосами; сделала, что смогла с руками и лицом, намылилась мылом, не пенившимся в холодной воде.

Стульчак за перегородкой без двери издавал едкий запах дезинфекции. Тут она и наткнулась на бумажку, заткнутую за тугой поясок брюк. На бумажке написано:

Капитан Майкл Деверо… Она подождала — сейчас раздастся щелчок и все встанет на место. Но… ничего. Ей бы почувствовать облегчение, но колющий страх был тут как тут, едва она взглянула в зеркало над раковиной. Овальное лицо. Большие глаза. Каштановые волосы. Длинная шея. Лицо внутреннего смятения не отражает, выражение каменное, безразличное.

Сидя на холодном цементном полу, сжав голову руками, глядя на клочок бумаги на коленях, она чувствовала себя более потерянной, чем прежде — имя «Майкл Деверо» не говорило ей ничего.

Когда она, наконец, вышла из цементного домика, Харли уже ждал ее, скрестив руки, привалившись, сутулясь, к пикапу.

— Харли, а где находится воздушная база Льюк?

— В Глендейле, рядом с Фениксом. Туда едешь? — Лицо у него просветлело.

— Да.

— Давай, забирайся! — В машине он протянул ей бумажный пакет и термос. — Подумал, не завтракала, наверное. — Дымящийся кофе, сэндвич с ветчиной — все вкусное, точно пир после долгого поста.

Ехали они, открыв окна; потеплело, аромат от благоухания диких цветов стал тяжелее. Островки — синие, желтые, красные, красно-лиловые — мелькали в канавах по обочинам — оттенки яркие, их не сумело вытравить даже солнце пустыни.

— Харли, ты живешь где-то тут?

— И вырос тут. Во Флоренсе у меня сестра — оттуда и сэндвич. А в Фениксе брат. А я между ними, как челнок. — Харли вел машину, высунув согнутый локоть в окно, щурясь на солнце. Рослый мужчина с курчавыми волосами, выбеленными солнцем, и длинными, с проседью, бакенбардами.

— А не знаешь, случайно, Майкла Деверо? — Спрошено небрежно. Хотя весь ее мир висел на волоске.

Ответ последовал не сразу, Харли колебался, бросил на нее любопытный взгляд.

— Семейство Деверо знаю. Но есть ли среди них Майкл, без понятия. А что?

— Хочу с ним встретиться.

— В Льюке?

— Да. Он там капитан.

— Деверо, которых я знаю, арендуют землю рядом с Флоренсом. А раньше арендовали там, где ты, как говоришь, заблудилась, — в голосе у него проскальзывали беспечные мальчишеские нотки, хотя на вид ему и было не меньше тридцати пяти.

— А на том ранчо на дороге, где ты меня подобрал… Кто живет там?

— Да никто. — Ты уверен?

— Родился там. Слушай, ты все спрашиваешь, спрашиваешь, а от тебя ответов никаких. Что у тебя вообще стряслось?

— У меня нет ответов. У меня нет… ничего. Харли, пожалуйста, расскажи мне про Деверо.

— Вряд ли мы говорим об одних и тех же. Что-то не представляю, чтоб кто-то из Деверо служил в армии. Им лишь бы потом других жить. Я б знал. Старик мой управлял их ранчо тридцать лет.

Скоро пустыню сменила вереница городов, и пикап влился в густой поток машин. «ТАКО,[1] ВИНО, ТАКО, НОВЫЕ И ПОДЕРЖАННЫЕ МАШИНЫ, ГАМБУРГЕРЫ, МОТЕЛЬ „ПУСТЫНЯ МИРА“»… — указатели и постройки казались безвкусно пестрыми после цветущей пустыни.

— Ранчо, где ты родился, принадлежало Деверо?