Читаем Железный марш онлайн бесплатно
Железный марш
В лифте одного из московских домов расстрелян из автомата "король металла" — видный бизнесмен и двое его охранников. Кадр из телерепортажа ведущей "Криминального канала" Вероники Некрасовой обойдет страницы десятков газет и журналов, а кипарисовый крестик в окровавленной руке жертвы станет символом творящегося в России криминального беспредела. Погибает и друг тележурналистки, автор бестселлера "Железный поток на Запад". И Вероника дает клятву отомстить за его смерть.
Серия: Детектив для дам
ДетективыОднажды мистер Холмс сказал мне: «Настоящий детектив — это не история раскрытия преступления, а скорее игра, в процессе которой разоблачаются характеры».
«ЧЕРНАЯ ПЯТНИЦА»
У каждого свои недостатки.
Начальник следственного отдела Генеральной прокуратуры РФ Алексей Михайлович Рощин панически боялся внезапных телефонных звонков.
Этот курьезный недостаток он с удивлением начал за собой замечать вскоре после того, как торжественно отметил полувековой юбилей. Впрочем, в числе других возрастных немочей, среди которых особенно усердствовала проклятущая мигрень, выглядел тот еще относительно безобидно.
Вообще-то Алексей Михайлович был человеком неробкого десятка. По молодости, будучи еще следователем-стажером, нередко даже сходился с бандитами врукопашную. И ничего — нисколечко не боялся. Эх, да что там! Мало ли какими орлами мы были в молодости…
И вот на старости лет вдруг начал позорнейшим образом бояться телефона. Каждый такой звонок — а раздавались они почти ежедневно и дома, и на работе — вызывал у него тревожное сердцебиение и отзывался в голове резкой, мучительной болью. А так ведь и до инфаркта недалеко.
По этой причине Алексей Михайлович старался всячески телефона избегать. Дома к аппарату неизменно подходила жена (а в ее отсутствие выручал автоответчик). На работе же его стойко прикрывала молоденькая секретарша, за спиной которой Алексей Михайлович чувствовал себя несколько спокойнее.
Но и в этой обороне неизбежно случались прорывы. И как назло, именно тогда, когда Наденька по естественной надобности покидала на время свой боевой пост и Алексею Михайловичу не оставалось ничего другого, как самому снимать трубку. В таких случаях он по звуку телефонного звонка каким-то неизъяснимым внутренним чутьем уже наперед знал, что сулит ему предстоящий разговор. И как правило, не ошибался. Потому что изо дня в день телефон в его рабочем кабинете на Большой Дмитровке сообщал исключительно плохие новости.
Так вышло и теперь.
В тот момент, когда Алексей Михайлович, изучая последние оперативные данные по делу о безнадежно повисшем заказном убийстве известного банкира, мирно дожевывал принесенный из дому бутерброд с ветчиной (тащиться на обед у него не было сегодня ни сил, ни желания), стоявший на столе замусоленный аппарат внезапно разразился пронзительным трезвоном, чем едва не поверг Алексея Михайловича в предынфарктное состояние. Судя по звонку, прорыв исходил откуда-то сверху и был вызван чрезвычайными обстоятельствами.
Невольно вздрогнув, Алексей Михайлович машинально проглотил недожеванный бутерброд, тихонько выругался от стрельнувшей в висок режущей боли и с раздражением снял трубку. «Рановато ты расслабился, голуба, — успел подумать он. — Подумаешь, пятница. Подумаешь, отпуск на носу. На этой чертовой работе просто нельзя расслабляться…»
Как он и предполагал, звонили с Петровки, 38. Высокий тамошний чин, с которым Алексей Михайлович был давно на «ты» и как-то даже парился в баньке, устало сообщил ему, что несколько минут назад в городе произошла очередная мокруха. Причем такая, что в ближайшее время у многих высоких чинов будут трещать головы.
— В общем, подключайся, Михалыч. Срочно посылай своего человечка, — со вздохом заключил высокий чин (тоже, видно, расслабился — пятница все-таки). — Да выбери кого-нибудь потолковее…
— А мы, Федорыч, других и не держим, — обиженно заметил Рощин и щелкнул шариковой ручкой. — Когда, говоришь, это случилось? Ага… Ясненько… А где?
— Да на Билюгина. Академика. Возле германского консульства, — с раздражением уточнил высокий чин, точно всю жизнь ненавидел именно эту улицу. — Ну будь, Михалыч. После созвонимся…
Улица эта была Алексею Михайловичу прекрасно знакома. По соседству, в Новых Черемушках, жила с мужем его дочь, к которой Рощин частенько наведывался — потетешкать маленького внука Алешку. И почему-то то обстоятельство, что сегодня неподалеку произошло убийство, напрочь испортило начальнику следственного отдела и без того далеко не радужное настроение. Мысли его тотчас побежали по накатанной колее, а именно: что никакого порядка ни в стране, ни в городе нет, власть, в сущности, принадлежит бандитам.
«А мы перед ними попросту бессильны», — с горечью подумал он. И снова чертыхнулся, потому что прекрасно знал, в чем заключалась причина нынешних всевластия и безнаказанности преступного мира. Но это разговор особый…
Выглянув в приемную, Алексей Михайлович с неудовольствием обнаружил, что Наденьки — девушки на удивление порядочной и серьезной (а потому, наверное, до сих пор и не сыскавшей себе жениха) — на боевом посту по-прежнему не было, что являлось совершенно недопустимым и достойным всяческого порицания. Каковое Рощин секретарше и учинил, едва она, бледная и расстроенная, вернулась обратно в приемную.
Несмотря на особенности своей профессии и вполне «боевое» прошлое, Алексей Михайлович был по натуре человеком интеллигентным и мирным, совершенно чуждым всякого рода крутизны. В обращении с подчиненными неизменно проявлял терпение и снисходительность, стараясь не обижать человека понапрасну. За что и получил от них негласные прозвища — Тишайший и Царь-батюшка. Но подобно своему царственному тезке, умел при необходимости твердой рукой навести порядок.
Выслушав его сердитое и вполне заслуженное замечание, секретарша неожиданно ударилась в слезы. И Алексей Михайлович, тотчас раскаявшись, начал по-отечески ее утешать.
Как выяснилось, накануне вечером бедняжку самым бесцеремонным образом продинамил долгожданный кавалер, с которым она случайно познакомилась. А она легкомысленно принялась строить далеко идущие планы. Не явился на свидание только потому, что девушка, оказывается, работала в прокуратуре. И телефона не оставил, мерзавец. Поделиться этим отчаянным горем Наденька опрометчиво и отлучилась к своей здешней подруге — секретарше с четвертого этажа.
Алексей Михайлович заботливо напоил девушку водой. Произнес несколько утешительных слов вроде: что ни делается — все к лучшему или что она еще непременно встретит хорошего парня. А про себя подумал: как это все-таки грустно, когда вполне симпатичная и порядочная девушка поневоле вынуждена бросаться на первого встречного — хорошо еще до «залета» не дошло! И должно быть, любопытный ей попался кавалер, раз шарахнулся от одного слова «прокуратура» точно черт от ладана. Надо будет при случае расспросить о нем поподробнее…
Успокоив секретаршу, Алексей Михайлович распорядился вызвать к себе Витальку Калашникова, того самого толкового человечка, которого он сразу решил подключить к этому делу. С тем и вернулся к себе в кабинет.
— Проходи, Виталий, — озабоченно сказал Рощин, с тайной завистью глядя на ладную спортивную фигуру Калашникова. Неужели он и сам когда-то был таким? Эх, до чего же трудно привыкать к старости, рыхлости, немочи…
Виталька был, как всегда, в своем репертуаре: светло-голубой джинсовый костюм, затертый до последней степени, черная металлистская майка с «веселым Роджером», стоптанные кроссовки, длинные патлы собраны на затылке в лошадиный хвост, и вдобавок ко всему — серебряная серьга в левом ухе. Одним словом, вылитый хиппи с Арбата. В недалеком прошлом эдакого красавца не пустили бы даже на порог Генеральной прокуратуры. Либо под экстравагантной внешностью живо отыскали бы аморальную сущность и с треском выперли в какой-нибудь из райотделов милиции — карманников ловить.
Между тем был это опытный следователь, настоящий прирожденный сыщик, отчаянный сорвиголова, весельчак, умница и просто мировой парень. В прокуратуру Виталька пришел сразу после юрфака, который закончил, предварительно отвоевавшись в Афгане. С тех пор на его счету числились десятки успешно раскрученных дел, каждое из которых было погорячее иного заморского боевика. Отчасти благодаря его успехам начальство давно закрыло глаза и на Виталькин прикид, и на специфические методы расследования. Недаром бандиты, которым доводилось иметь с ним дело, называли его убийственно точно — Калаш.
— Чем порадуешь, начальник? — присаживаясь к столу, непринужденно спросил Виталька. — Не иначе опять мокруха?
— А ты как догадался? — удивленно спросил Рощин.
— Да по глазам вижу… Так что, Михалыч, стряслось?
Алексей Михайлович в двух словах изложил суть дела.
— Атас, — кратко резюмировал свое впечатление Калашников. — Неужто такого матерого сундука замочили? Ведь у него же охраны целый полк!
«Сундуками» Виталька презрительно именовал «новых русских».
— Представляю, какая теперь начнется буза, — покачав головой, задумчиво добавил он.
Это Алексей Михайлович и сам доподлинно знал. Коллеги погибшего, люди известные и влиятельные, по обыкновению, всенародно покатят телегу на прокуратуру и МВД за то, что их, честных тружеников, что ни день убивают почем зря, а эти паразиты и взяточники сидят себе по углам и ни хрена не делают. Оборвут все телефоны. Науськают прессу. Дойдут до самого Президента…
— Интересно, кому он поперек дороги встал? — насупившись, спросил Калашников.
— А вот с этим, голуба, нам и предстоит разобраться, — сокрушенно вздохнул Алексей Михайлович. — В общем, так, Виталий, оставь ты пока дело своего капитана. Возьми дежурку и живо гони на Билюгина. Ребята с Петровки там уже работают…
— Угу, — задумчиво кивнул Виталька и молча вышел.
Вопреки царской воле Тишайшего, дежурную машину он брать не стал. А напялил ярко-красный фирменный шлем, завел свой мирно дожидавшийся на стоянке «харлей-дэвидсон» и с ревом помчался на место происшествия. Помимо всего прочего, Виталька был еще и заядлым мотоциклистом.
Уже на Тверской, размышляя, кто бы мог стоять за этим очередным громким убийством, он ненароком подумал, что не мешает позвонить Нике. У нее на «Криминальном канале» давненько не было крутых репортажей. Надо будет подбросить ей сюжетец погорячее. А заодно и повидать старую подругу, которая наверняка тотчас примчится как угорелая.
И, сбросив газ, Виталька лихо зарулил к ближайшему телефону-автомату…
Это было его первое боевое задание.
В свои двадцать лет он имел уже солидный послужной список: сначала суворовское училище, потом два года строевой и, наконец, спецшкола МГБ. Кстати, законченная с отличием. На плечах у него красовались новенькие лейтенантские погоны. И форма сидела так ладно, что во всей его молодцеватой фигуре сразу чувствовалась настоящая военная стать. Одним словом, будь жив отец, кадровый офицер, погибший в сорок первом под Смоленском, тот по праву мог бы гордиться своим сыном.
И все-таки он волновался. Не потому, что боялся смерти. После кошмарной зимы в блокадном Ленинграде, когда у него на глазах погибли под обстрелом мать и сестра, а сам он, десятилетний мальчишка, видел еще столько смертей, что с лихвой хватило бы на несколько жизней, — страх, леденящий животный страх перед ней навсегда ушел из его души, сменившись тягостным чувством пустоты и бессмысленности. Волновался же он потому, что рядом с ним были настоящие боевые ребята, прошедшие огонь и воду бойцы легендарного СМЕРШа, составлявшие костяк спецотряда, с которым он теперь шел на первое боевое задание. И опозориться перед ними было для него страшнее, чем умереть.
Лес был окутан предрассветным туманом. Неприметная для постороннего глаза тропинка петляла среди угрюмых стволов, подпиравших мглистое, белесоватое небо. Осторожно ступая по мягкому ковру сопливого мха, бесплотными тенями двигались по ней смутные фигуры бойцов. Ни звука. Ни дыхания ветерка. Лишь изредка приглушенно хрустнет под сапогом сухая ветка или коротко скрипнет автоматный ремень — и тотчас послышится тихий забористый мат возглавлявшего шествие командира.
Эти леса не любили чужаков. Как не любила их сама литовская земля. Затаившаяся, но непокоренная. Непрошеным гостям, даже с оружием, лучше было не соваться сюда ни днем, ни ночью. Потому что неласково встречали их хозяева этих мест — «лесные братья». Неуловимые и беспощадные, словно злые духи здешних лесов…
Они шли уже больше часа. Пробирались медвежьими тропами все дальше и дальше, в непроходимую глухомань, где схоронился вместе с остатками своей банды Седой — матерый и лютый волчара, бывший офицер литовской армии, бывший эсэсовец и непримиримый враг «русских оккупантов». Под стать ему были и остальные волки: такие же недобитые эсэсовцы из числа прибалтийских добровольцев, по окончании войны сбившихся в многочисленные банды «лесных братьев». С тех пор большая их часть была постепенно уничтожена спецотрядами Литовского МГБ, а оставшиеся в живых, попрятав оружие, разбрелись по всей Литве и легли на дно. Среди тех немногих, что уже который год продолжали партизанскую войну, Седой был самым знаменитым и коварным. Немало вологодских и рязанских парней, ходивших на него в облавы, нашли в этих лесах свою смерть. Доставалось и местным коммунистам. С ними Седой расправлялся особенно жестоко. Только короток волчий век. В начале августа на одном из хуторов под Шяуляем банда все-таки была окружена и разгромлена. Из отчаянной схватки чудом вырвались только Седой и горстка его головорезов. И затаились в лесах, зализывая раны…
От волнения ему зверски хотелось курить. Сделать хотя бы одну затяжку. Как, несомненно, хотелось этого и остальным ребятам. Но приказ командира оставлял им только одно право — дышать. И никому даже в голову не приходило ослушаться приказа. Потому что командир был для них и царь, и бог. И во многом именно от него зависел, вернутся ли они живыми с этого задания.
