Читаем Железное поле онлайн бесплатно
Датой "второго рождения" города Череповца называют 1948 год — начало строительства здесь крупнейшего металлургического завода. И, конечно, справедливо. Расстраивает только, что при этом иногда принижают его прошлое. Думается, современность не нуждается в возвеличивании за счет попрания памяти предков — деяния наших современников говорят сами за себя.
"В августе 1955 года взвилось красное знамя над первой череповецкой домной, и из "печки" хлынул огненный поток чугуна. В феврале 1956 года стала давать продукцию мощная коксовая батарея. В мае 1958-го пошла мартеновская сталь. В феврале 1959 года был прокатан слиток. Это ли не подвиг — всего за сорок два месяца привести в действие полный металлургический цикл!" — писала одна из газет.
И тут же добавила печальную ложку дегтя: "Когда сейчас листаешь страницы
Нельзя, наверное, обвинить прапрапрадедушек в том, что в их бытность не было сверхзвуковых лайнеров, ведь и они над этой серьезной штукой потрудились, например, изобрели паровую машину и усовершенствовали все виды промышленного производства. Неужели страницы истории металлургии в здешних местах столь
Нет, металлург в здешних краях — профессия не новая. Скорее, одна из древнейших на вологодской земле. И череповецкие металлурги могут считать себя наследниками древних мастеров.
Купец Носырин в своей работе "Улома и ее металлическое производство", касаясь прошлого края, писал: "Ни история, ни местные предания не объясняют, когда началось на Уломе металлическое производство. Кто первый основал это дело?"
Не поможет нам ответить на поставленный вопрос и современная археология, так как здешние палео- и неолитические стоянки, более поздние городища и последующие грады и веси сокрыты плотными водами Рыбинского водохранилища. А до затопления пойменной низины почтенного — тысячелетнего — возраста кострища местных старожилов — финно-угорских племен — и остатки поселений забредших сюда в восьмом-десятом веках кривичей и новгородских словен были изучены исторической наукой явно недостаточно. Правда, результаты раскопок близлежащих районов, которым в данном случае повезло побольше, все же дают и нам кое-какое представление о начале железоделания в окрестностях Уломы (вернее, дают нам право предполагать).
Появление металлообработки в Заонежье датируется археологами первой половиной третьего тысячелетия до нашей эры. Но речь пока идет о меди: найдены первобытные шахты и места открытых выработок медной руды. Ученые считают, что это древнейший центр металлургии на европейском Севере.
Металлургию железа северные племена освоили не позднее восьмого века до нашей эры. На стоянке Ольский мыс в Каргопольском озерном районе обнаружен железоплавильный горн (также старейший на европейском Севере) с остатками криц и шлака, а в Карелии открыты железоделательные горны в виде каменных ящиков и железоделательная мастерская.
Если подходить к этим сообщениям с меркой ребячьей игры "горячо-холодно", то в наших поисках одобрительное "тепло", пожалуй, будет воккурат. Гораздо более "жару" в следующих известиях. В Кирилловском районе у деревни Городище раскопки дали в руки ученым материал сразу о двух металлургических предприятиях: найдены развалы горнов, тигли, льячки, орудия кузнечного ремесла, многочисленные металлургические изделия. Из древнейших слоев Белоозера археологи извлекли крицы, остатки горнов, кузниц, изрядное число металлообрабатывающего инструмента. Все находки в обеих раскопках принадлежат племени весь и датируются десятым веком.
С 1981 года в Череповецком, Бабаевском, Шекснинском, Чагодощенском и Кадуйском районах стали работать летние археологические экспедиции. Руководил ими тогда старший научный сотрудник Череповецкого краеведческого музея Александр Николаевич Башенькин. Только за четыре года было извлечено из забытья более ста археологических памятников — поселений, могильников, отдельных жилищ: коллекцию музея сразу пополнили четыре тысячи различных предметов. Для сравнения скажу, что ранее по области было известно около трехсот таких памятников. Столь богатые открытия, к сожалению, более горьки, чем сладки: поздно, преступно поздно мы заинтересовались землей под нашими ногами! Взялись за дело тогда, когда самые археологически плодородные пойменные луга, наиболее ценимые древним человеком и обычно выбираемые для проживания, оказались на дне водохранилищ — Рыбинского и Шекснинского. То есть отдельные страницы истории, а кто теперь знает, может быть, и целые главы, безнадежно утеряны.
Так вот, например, в Бабаевском районе, который без натяжки следует отнести к окраине уломского Железного Поля, одна из экспедиций Башенькина нашла боевой и рабочий топоры, наконечники копий, фибулу — особую, с заостренной иголкой, застежку для одежды. Всем железным предметам около тысячи лет.
Возможно, перед нами металлургические изделия местного производства.
Это в наших поисках уже "почти горячо". "Почти", поскольку в данном предположении может быть столько же правды, сколько и вымысла, раз в Молого-Шекснинской низменности пока не обнаружено самих орудий железоплавильного производства того же срока давности.
И все же, ухватившись за такую, на первый взгляд ненадежную зацепку и реалистически оценивая возможность общения (пожалуйста, Шексна под боком — плыви) и переимчивости ремесел у родственных финно-угорских племен, проживающих на территории будущего Железного Поля и на землях кирилловских и белозерских, рискнем предположить, что к десятому веку Улома уже производила собственный металл.
Восьмой-десятый века — время заселения края славянами. Белозерье обживается в основном кривичами и новгородскими словенами. Они появились здесь, конечно, не пешими и не конными. Тогда "отправиться в путь-дороженьку" чаще всего означало сесть в " лодью" и идти "в судах" водой. Словены двигались в район Уломы по Шексне с севера, а кривичи с юга, "с низу", по выражению летописи, с Волги в Шексну. До Белого озера добиралось значительное число новгородцев, затем поток переселенцев постепенно таял, спускаясь по Шексне, они рассредоточивались, многие сходили с основного "тракта" на заманчиво отбегающую "тропинку" — речушку, ручей. Так что до Уломы дотягивали уже единицы. Поток кривичей, наоборот, вступал в уломские земли еще свежим: лишь войдя в Шексну, он растекался по Суде и Колпи, Мологе и Чагодоще.
Шекснинская торная "дорога", как показывают археологические исследования, была известна славянам и прежде. Отдельные семьи или даже отдельные родовые объединения перебирались сюда со всем своим скарбом и ребятишками. В 1984 году экспедиция А. Н. Башенькина обнаружила в Чагодощенском районе у деревни Падун длинный курган. Раскопки показали, что здесь уже в шестом-седьмом веках жили славяне.
Кроме того, в те далекие времена торговля велась обильно и широко. А финно-угорские племена, выражаясь современной терминологией, являлись торговыми партнерами славян. Даже восточных славян — радимичей, живущих на берегах Днепра и Сожа. Такие данные» получены одной из экспедиций Череповецкого краеведческого музея.
Особо тесная связь с весью была у новгородцев. Она давно перестала носить эпизодический характер и приобрела ко второй половине десятого века форму государственного объединения. Арабские источники именуют этот территориально-политический союз, в который весь вошла в качестве конфедерата, Славией. Центр земли веси утвердился в Белоозере, столицей государственного объединения признавался Великий Новгород. Один из кварталов которого носил название Людин конец. Вероятно, потому, что жили в нем "людики" — так само себя величало племя весь.
Что же вдруг в восьмом-десятом столетье погнало словен и кривичей с насиженных мест, ведь конечно же им было непросто на веки веков оторваться от могильных курганов, скрепивших их кровное родство с благодатной обустроенной землей? Каким ветром понесло их невесть куда? Нельзя же все объяснить их бесшабашностью и удалью. И нет повода всех их причислять к ушкуйникам и заматерелым бродягам. Напротив, большинство переселенцев, пожалуй, составляли люди степенные и основательные. Откочевав на новые земли и возведя тут хоромы и амбары, ни они, ни дети их, ни дети детей, как правило, ни в какое тридесятое царство не стремились. До поры до времени — до приращенья Руси Уралом и Сибирью.
Так когда же возникал у наших молодых, бородатых, почитавших родителей и родовые святыни предков этот переселенческий зуд?
Любая птица и всякий зверь метит район своего обитания. Здесь они добывают себе пищу, резвятся, обучают детенышей, мирно сосуществуя с разной иной живностью, которая им и не по зубам, и в соперники не годится. Но все они ревниво оберегают свою территорию от "чужих" представителей своего вида. Только со временем и "своим" становится колготно на небольшом пространстве, они теряют тот необходимый пятачок территории, который бы обеспечивал им чувство собственного достоинства, поддерживал бы в них хозяйственный норов, оставлял известную долю самостоятельности. Поэтому, ощутив стесненность и великую скученность, часть молодежи однажды уходит на ничейные земли. Оставшиеся "приживалы", то есть зверье, отказавшееся от самостоятельности, постепенно уступает в развитии своим ровесникам, вышедшим "на хозяйство". Видимо, сила и здоровье всякой живой твари, кроме всего прочего, зависит и от неких определенных, для каждого вида своих, размеров владения собственным пятачком луга и леса.
Конечно, когда дело касается человека, тут все гораздо сложнее. Но и у человека в догосударственный период и в первые века становления государства, в пору множества пока что ничейных земель, наряду с общественными законами, на мой взгляд, законы биологические проявлялись более остро и в более чистом виде, чем позже. И мне кажется, что именно повышенная скученность словен и кривичей, далеко превысившая норму, необходимую для вольного и здорового их существования, и погнала наших предков на поиски относительно безлюдных территорий.
Освоение славянами, преимущественно язычниками, земель по Шексне, Суде и Чагодоще носило мирный характер — кругом чащи не меряны, версты не считаны: так что даже самого предмета для горячечного спора не было. Селились славяне обычно гнездами, то есть в округе в трех-четырех точках на расстоянии до пяти километров друг от друга вдруг вырастали поселения. Полчаса скорой ходьбы по лесной тропе — и ты у соплеменника. Товарищество ценилось у славян не менее умелости.
По предположению археологов, вначале — век, а то и полтора — переселенцы и весь жили бок о бок, приглядывались к соседям, но в культурные контакты не вступали. На чем основывается подобная догадка? В основном на украшениях, найденных при раскопках. В славянских курганах восьмого — одиннадцатого веков, как правило (исключения — буквально один-два случая), обнаруживаются лишь украшения новгородских словен (выполненные в технике литья бронзовые и серебряные щитковые височные кольца, крестопрорезные подвески, пластинчатые браслеты) и кривичей (проволочные височные кольца, наборные пояса с бронзовыми накладными бляшками и с лировидными пряжками). В то время как в курганах двенадцатого — тринадцатого столетий довольно часто встречаются: в славянских — украшения финского происхождения, а в финских — славянского.
На мой взгляд, объявлять взаимопроникновение украшений началом культурных контактов племен — грубейшая ошибка. Ведь совершенно очевидно, что нельзя ставить знак равенства между блестящими ювелирными изделиями современности и украшениями средневековья. Для человека того времени крестопрорезные подвески или щитковые височные кольца вовсе не золотая побрякушка, которую сегодня ношу сам, а завтра отдаю в племя весь в обмен на приглянувшуюся там изящную серебряную штуку. Для него эти крестопрорезные подвески не меньшая святыня, чем икона для верующего. Станут ли православный и мусульманин из любопытства обмениваться своими священными реликвиями? Конечно не станут. Точно так же и наши племена.
Да, но ведь взаимопроникновение украшений славянских и финских племен в конце концов произошло? Правильно, через сто — сто пятьдесят лет после проживания по соседству. Подобное взаимопроникновение — не начало контактов, а скорее уже определенный итог культурных связей.
Что воспринимается нами как украшение? Как правило, предмет, не имеющий практической пользы и носимый для красоты. Такой предмет бывает богато орнаментирован: ломаными и прямыми чертами, кругами, точками, завитками, изображением цветов и животных.
Может быть, у древнего человека был столь крупным запас свободного времени, что он, не зная, куда его девать и шалея от пустого досуга, занялся выстукиванием многократно повторяющихся точек и кружков? Даже само такое предположение нелепо. Но ведь существование орнамента — факт! Какая потребность заставляла человека в тех довольно жестоких условиях бытия и при таких несовершенных орудиях труда тратить уйму времени и сил на вроде бы бесполезное занятие?
Каждый из нас заряжен двумя сильнейшими и противоположными зарядами, как бы плюсом и минусом. Минусовой заряд — это стремление поскорее заглянуть за черту жизни, побыстрее преодолеть путь от рождения до смерти: в детстве мы торопимся вырасти, возмужав и обзаведясь семьями, в нетерпении ожидаем взросления своих сыновей; зимой мы подгоняем дни будущего лета, а летом томимся по покою и прохладе осени; "слава богу, пролетела неделя", " наконец-то прошел месяц", " вот и год позади" — вполне искренне радуемся мы собственному самоуничтожению.
Положительный заряд — стремление обмануть смерть, отвратить ее, преодолеть грань физического распада, оставить хотя бы частицу себя здесь, на вечнозеленой земле: время стирает свежесть лица, а портрет, фотографическая карточка или поэтическая строка сохраняют юный облик; время отымает красоту и звучность голоса, а патефонная игла и магнитная лента или роман воскрешают его. Этому чисто человеческому стремлению противостоять неизбежности смерти мы, как я понимаю, и обязаны развитием искусства и цивилизации.
