Читаем Жду ответа онлайн бесплатно

— Скоро будем в больнице, — говорит отец Райана. — Слушай меня, сын. Ты не истечешь кровью.

Райан еще в сознании, слова отца пробиваются в него по краям, как солнечный свет по границам оконных ставень. Глаза его плотно закрыты, тело трясется, он изо всех сил старается держать на весу левую руку. «Скоро будем в больнице», — говорит отец, Райан стискивает и разжимает стучащие зубы, под закрытыми веками играючи катятся разноцветные волны — зеленые, цвета индиго.

На сиденье между ним и отцом в пенопластовом охладителе, вмещающем восемь кварт льда, лежит отрезанная кисть.

Кисть весит меньше фунта. Ногти коротко подстрижены, на подушечках пальцев мозоли от гитарных струн. Кожа теперь синеватая.

Деревенская глушь Мичигана, часа три майской ночи со среды на четверг. Райан не имеет понятия, далеко ли больница, но вслед за отцом повторяет скоро будем скоро будем,отчаянно желая верить, что это правда, а не общепринятое успокоительное заверение. Однако не совсем верит. Глядя перед собой, видит только склонившиеся над дорогой ночные деревья, разлившийся свет автомобильных фар, за которым гонится автомобиль, темноту без всяких городов и строений, темноту, дорогу, луну.

Через несколько дней после окончания средней школы Люси среди ночи покинула город вместе с Джорджем Орсоном. Строго говоря, они не сбежали — правда, об их отъезде действительно никто не знает, и правда, что никогда не узнает, куда они направились.

Они согласились, что необходима определенная степень секретности, умолчания. Пока сами не разберутся. Джордж Орсон не только ее любовник, но еще и бывший учитель истории в школе, что сильно осложняет дело в Помпее, штат Огайо.

Фактически дело не так плохо, как кажется. Люси восемнадцать, почти девятнадцать — по закону совершеннолетняя, — родители умерли, друзей, достойных упоминания, не имеется. Она жила в родительском доме со старшей сестрой, Патрисией, но близки они никогда не были. С разнообразными тетками, дядями, кузенами и кузинами практически не общалась. Насколько ей известно, у Джорджа Орсона вообще никаких связей нет.

В таком случае почему бы и нет? Они начисто порвут с прошлой жизнью. Начнут новую.

Впрочем, возможно, она предпочла бы бежать с ним в какое-то другое место.

Через несколько дней доехали до Небраски — она спала, не заметила, как свернули с межштатной автострады. Когда открыла глаза, машина шла по длинному пустому хайвею, ладонь Джорджа Орсона спокойно лежала у нее на бедре: такая у него была ласковая привычка — держать ее за ногу. Она увидела себя в боковом зеркале: волосы взъерошены, в солнцезащитных очках отражаются неподвижные полосы степной травы, зеленоватых лишайников. Выпрямилась на сиденье.

— Где мы? — спросила она, и Джордж Орсон на нее оглянулся. Взгляд отсутствующий, меланхоличный. Она представила себя ребенком — ребенком из маленького городка в старом семейном автомобиле; крупные мозолистые руки отца-водопроводчика стискивают руль; мать курит на переднем сиденье, хоть она медсестра, выпуская дым в чуть приоткрытое окно; сестра спит позади, за спиной у отца, дыша ртом; и Люси, тоже позади, приоткрывает глаз щелочкой, видит бегущие по лицу тени деревьев и спрашивает: «Где мы?»

Она встряхнулась, прогнала картину.

— Почти на месте, — пробормотал Джордж Орсон, словно вспомнив о чем-то досадном и грустном.

А когда она снова открыла глаза, увидела мотель. Машина стоит перед ним, над ней вздымается силуэт башни.

Люси не сразу сообразила, что предположительно это маяк. Скорее, фасад постройки выполнен в виде маяка. Большая округлая конструкция из бетонных плит высотой футов шестьдесят, широкая в основании, сужающаяся кверху, раскрашенная спиральными красными и белыми полосами вроде «столбика парикмахера». [1]

«Мотель „Маяк“» — возвещала крупная негорящая неоновая надпись в причудливом морском стиле — буквы как бы из канатов с узлами. Люси, сидя в автомобиле, в «мазерати» Джорджа Орсона, таращила на нее глаза открыв рот.

Справа от башни маяка двор в виде буквы L, обрамленный примерно пятнадцатью домиками для проезжающих, а слева от него, на самом гребне холма, старый дом — дом, где некогда жили родители Джорджа Орсона. Не особняк в точном смысле слова, но пугающе внушительный здесь, в открытой степи, старый викторианский двухэтажный дом со всеми отличительными приметами «дома с привидениями»: башенкой и круговой верандой, слуховыми окнами и ступенчатыми каминными трубами, коньковой крышей, крытой чешуйчатой черепицей. Не видно никаких других домов, почти никаких других признаков цивилизации, почти ничего, кроме нависшего над ними бескрайнего неба Небраски.

Люси на секунду подумала, что это шутка, банальный придорожный аттракцион или парк развлечений. Они подъехали сюда в летних сумерках, и одинокая башня маяка-мотеля с вырисовывающимся позади силуэтом старого дома нагоняет смехотворный ужас. Люси мысленно пририсовала полную луну, ухающего филина на голом дереве, и в этот момент Джордж Орсон шумно выдохнул.

— Приехали, — сказал он. Следовало знать, какое это произведет на нее впечатление.

— Сюда? — спросила Люси, не сумев скрыть недоверчивость, и добавила: — Постой. Джордж, мы здесь будем жить?

— Пока, — сказал Джордж Орсон. И сокрушенно взглянул на нее, словно она его чуточку разочаровала. — Первое время, милая, — сказал он, и она заметила застрявшие в мертвых кустах вдоль двора клубки перекати-поля. Перекати-поле! Никогда раньше не видела, только в кино о городах-призраках Старого Запада. Трудно немножко не струсить.

— Давно тут закрыто? — спросила она. — Надеюсь, не кишит мышами и…

— Нет-нет, — сказал Джордж Орсон. — Более или менее регулярно приходит уборщица, поэтому наверняка не так плохо. Дом не заброшен, ничего подобного.

Чувствуя на себе его взгляд, она вылезла из машины, обошла ее спереди и направилась к красным дверям маяка. Над дверью написано: «Контора». Другая выключенная неоновая трубка выписывает: «Мест нет».

Когда-то мотель был весьма популярным. Джордж Орсон о нем ей рассказывал, когда они проезжали через Индиану, Айову или через какой-то другой штат. Не то чтобы дом отдыха,говорил он, но довольно приятное место. «Когда там было озеро», — говорил он, и она не совсем понимала.

«Романтично звучит», — сказала Люси. До того, как увидела, воображая прибрежный курорт из романов, куда отправлялись робкие британцы, влюблялись или получали прозрение.

«Нет-нет, — сказал Джордж Орсон, — не совсем. — Он постарался предупредить ее. — Я бы так не сказал. В настоящий момент». И объяснил, что озеро — фактически водохранилище — начало пересыхать, потому что в засуху жадные фермеры, объяснял он, поливали и поливали субсидированные правительством посевы, и никто не успел опомниться, как от водоема осталась десятая часть. «Тогда, — объяснял Джордж Орсон, — начал естественно пересыхать и поток туристов. Трудно ловить рыбу, кататься на водных лыжах и плавать по сухому озерному дну».

Он объяснял доходчиво, но она поняла, лишь взглянув вниз с вершины холма.

Он говорил серьезно. Озера больше нет. Ничего, кроме голой равнины — кратера, некогда заполненного водой. Дорожка бежит вниз к «берегу», деревянный дебаркадер тянется над песком, над высокой желтой степной травой и колючками, которые, по ее представлению, превратятся со временем в перекати-поле. Остатки старого бакена валяются на боку в грязной луже, взъерошенной ветром. Милях в пяти за опустевшим ложем виден другой берег бывшего озера.

Люси оглянулась на Джорджа Орсона, который открывал багажник и вытаскивал самый большой чемодан.

— Люси! — окликнул он ее, стараясь вложить в тон надежду и радость. — Пошли?

Она проследила, как он прошагал мимо офисной башни и начал подниматься по бетонным ступеням, ведущим к старому дому.

Когда безрассудный первый порыв начал гаснуть, Майлс уже почти достиг полярного круга. День за днем он ехал сюда по Канаде, спал в машине урывками, снова мчался на север по любым доступным шоссе, отмеченным на скомканных в оригами картах, валявшихся на пустом пассажирском сиденье с ним рядом. Названия местечек, мимо которых он проезжал, становились все более фантастическими — Гиблая бухта, Большое Невольничье озеро, Могильная гора, Ддхо-Гро, — и, подъехав, наконец, к Тчиигетчику, он сидел в лениво урчавшей машине перед приветственным указателем на въезде в город, глядя на мешанину букв, как на бред неграмотного человека, подвергнутого пытке бессонницей. «Тчиигетчик» на языке кучинов [2]означает «устье железной реки». Согласно путеводителю, он прибыл к слиянию реки Маккензи с Арктик-Ред-Ривер.

Он произнес название по буквам, шевеля потрескавшимися слипавшимися губами. Прошептал: «Т-ч-и-и-г-е-т-ч-и-к», и только тут в подсознании развернулась холодная мысль:

Что я делаю? Зачем я здесь?

Поездка к тому времени все больше и больше смахивала на галлюцинацию. Где-то по дороге солнце постепенно перестало вставать и садиться; как бы немного перемещалось туда-сюда по небу, хотя точно не скажешь. На этом отрезке демпстерского хайвея земля по обочинам припорошена белой серебристой пудрой. Кальций? Пудра поблескивает, однако опять же все светится в ненормальном солнечном свете — трава, небо, даже грязь на дороге флуоресцирует изнутри.

Он сидел в машине у обочины с лежавшим на руле открытым путеводителем, кучей одежды на заднем сиденье, кипами бумаг, блокнотов, журналов и писем, накопленных за годы. Сидел в темных очках, чуть дрожа, с лицом покрытым тусклой клочковатой растительностью, желтовато-коричневой, цвета кофейного налета на чашке. CD-плеер сломан, радио издает только смутную мешанину статического электричества и далеких искаженных голосов. Сотовая связь, конечно, отсутствует. Освежитель воздуха в виде рождественской елки висит на зеркале заднего обзора, вертится под дыханием стеклообогревателя.

Впереди, уже неподалеку, город Инувик и широкая дельта, ведущая к Северному Ледовитому океану и — будем надеяться — к Хейдену, брату-близнецу.

«Выше запястья? Или ниже?» — сказал мужчина.

Мужской голос сонный, почти бесчувственный, как у автоответчика на горячей линии по техническому обслуживанию компьютеров. Мужчина равнодушно взглянул на отца Райана.

«А теперь, Райан, посоветуй отцу образумиться», — сказал он, а Райан ничего не сказал, потому что молча плакал. Они с отцом были привязаны к стульям у кухонного стола, отец Райана дергался, длинная темная борода закрывала лицо. Но когда он поднимал глаза, в них виднелось страдальческое упрямство.

Мужчина вздохнул. Старательно завернул за локоть рукав рубашки Райана, ткнул пальцем в маленькую круглую косточку на запястье. Она называется локтевым возвышением запястья, вспомнил Райан. Известно из какого-то курса биологии. Непонятно, почему так легко вспомнилось.

«Выше, — обратился мужчина к отцу Райана, — или ниже?»

Райан старался достичь отрешенного состояния — состояния дзен, — хотя, сказать по правде, чем больше старался отделить душу от тела, тем сильнее ощущал свою телесность. Чувствовал, как трясется с головы до пят. Чувствовал, как на лице высыхает соленая водичка, вытекающая из глаз и носа. Чувствовал полосы липкой ленты на голых предплечьях, груди, лодыжках и щиколотках, удерживающие его на стуле.

Закрыл глаза, пытаясь представить свой дух, устремившийся к потолку. Он выплывает с кухни, где они с отцом приклеены к стульям с жесткими спинками, мимо беспорядочной груды грязных тарелок на столике возле раковины, мимо тостера с торчащим из него куском батона, пролетает сквозь арочный проем в гостиную, через которую двое погромщиков в черных футболках выносят по частям компьютеры из других комнат, волоча за собой хвосты перепутанных электрических кабелей и соединительных проводов. Дух следует за ними из передней двери к белому фургону, куда они загружают обломки; движется по отцовской подъездной дорожке, по проселочной мичиганской дороге в лунном свете, мерцающем сквозь ветки деревьев; дух набирает скорость — светящиеся дорожные знаки выскакивают из темноты; потом дух взмывает, подобно аэроплану, — испещрившие и перекрестившие землю пятна света из окон домов, размытые штрихи света с дорог становятся все меньше. «У-у-у-у-у-у-у-у» — будто воздух с воем выходит из воздушного шара, воет сирена, завывает ветер. Будто воет человек.