Читаем Зеркало души (СИ) онлайн бесплатно

Я — Алевтина Петровна Островская сидела за столом в учительской и нервно сжимала ручку. Опять не могла сосредоточиться на тексте в тетради, что лежала передо мной. В голове прокручивала свой недавний разговор с директором школы, в котором работала не первый год, а уже почти тридцать лет. Этот молодой смазливый человек, вызывал во мне сильные чувства и они были сплошь негативными. Я уже не могла мириться с его надменностью, самолюбованием и даже наглостью — будто его мнение и есть последняя инстанция. Особенно здесь, в женском коллективе, оно было ярко выражено и имело много молодых сторонников его метода подбора учительского коллектива. Он бессердечно отправлял всех «на выход», несмотря на стаж и опыт некоторых пожилых учительниц. Правда, предупреждал заранее и давал завершить учебный год. А потом одним махом подписывал договоры на следующий год с пометкой «отказать» и совестью не мучился. Набирая молодых, особенное предпочтение оказывал мужскому полу. Да и понятно, ведь сейчас появилась мода на таких учителей, которые внедряли странные новаторства, несмотря на многоплановость характеров учеников, их возможностей и даже социального статуса, ибо здесь учились все, кто мог платить за своего отпрыска. Теперь было выгодно занять любое вакантное место, которое освобождалось к концу каждого учебного года. Директор просто нанимал нужных ему учителей, не пролангировав предыдущие договоры с учителями, особенно с теми, кто остался на прежнем месте работы, после переименования обычной школы в колледж с уклоном. В данном случае — физико-математическом и мужчины учителя были в фаворе. Ну, а мы, гуманитарии, остались в стороне, тем более со старыми «совковыми» методами и навыками в работе.

Вот и сегодня о таком подарке мне и поведала в приемной кабинета директора смазливая девочка-блондинка — его секретарша. Поведя подкрашенными губами в презрительной усмешке, она протянула мне приказ, в котором черным по белому было написано, что мне следует написать «по собственному желанию» и получить по такому случаю денежное содержание.

Сказать, что я была поражена — ничего не сказать. Я была ошарашена и почти убита. Ведь он мне совсем недавно обещал, что оставит еще на год, в связи с моим предпенсионным возрастом. Уже в следующем году мне стукнет шестьдесят, и тогда бы я могу быть абсолютно свободной, аки птаха. И что сейчас делать, когда остался всего год работы, я не знала и еле смогла собрать себя по кусочкам. Слезы, что я спрятала от коллег, давили, и я не могла успокоиться.

— Как жить? — поджала я в отчаянии губы. — Ведь на этой работе, в этой школе, я была как у себя дома, в своей семье, которой так и не завела. К одиночеству привыкла, потому что мои ученики, коллеги, заменяли мне всё. О любви не говорю, было и прошло. Как-то отношения не сложились. То ли благодаря моему характеру, то ли профессии — поучать, делать замечания, ставить на вид. Хотя мои хозяйственные навыки ценились и даже восхвалялись, правда моими сослуживицами, когда угощала их своими пирогами и тортами. Соседи уважали за мою принципиальность и строгость, и даже выбирали старшей по дому, доверяя моей въедливости и порядочности. Но всё это не создавало в моей квартире обычного семейного тепла и из домашних обитателей со мной жили только кот Федор и йорка Ляля, которые меня ждали и были рады моему появлению на пороге оглушающе тихой квартиры. Друзей уже почти не осталось, да и родственников тоже. Одни ушли уже в иной мир, другие разошлись со временем по своим детям, внукам, мужьям, третьи уже редко появлялись даже на улице, страдая своими старческими болячками и нежеланием общений вообще. Так что, как писала я в своем небольшом стихотворном опусе:

— «Всё Уже круг моих друзей,

Всё Уже, Уже, Уже, Уже…

И холод бьет из всех щелей,

И стУже, стУже, стУже, стУже…»

И это уже становилось моей настоящей действительностью, чего я так боялась, понимая, что за этим мне светит только одиночество и компания моих старых домашних животных, у которых короток жизненный цикл, несмотря ни на что. Понимая это умом, все же на сердце каждый раз откладывалось сожаление об их уходе. А уж после мне предстоит «полный абзац», как говорят мои молодые коллеги.

Собрав последнюю волю в кулак, я заменила ручку и сосредоточила внимание на тему проверки очередного сочинения моего ученика. Мне это удалось и я несколько отвлеклась от своих тягостных дум. Поставив «хорошо», закрыла листок и посмотрела на автора. Им был мой любимый ученик Кирюша Лавров, мальчик с большими очками и внимательным взглядом. Его математические способности удачно совмещались с гуманитарными, и он не раз меня баловал своими мыслями, соединенными с отличной грамматикой. Передумав, я вновь открыла текст и, зачеркнув предыдущую отметку, написала «отлично» и поставила восклицательный знак. Улыбнувшись, представила его довольную мордаху и вздохнула:

— Как мне будет вас не хватать!

Вечером после захода в ближний супермаркет, я накормила своих домашних питомцев и, надев поводок на Лялю, вышла из подъезда. Как обычно в это время уже мало было сидящих по скамейкам у подъездов «старушек-веселушек», как я их называла, и прямиком направилась в сквер, где постоянно гуляли с собаками все, кто жил рядом. Поздоровавшись с одним из постоянных знакомых по выгулу своего домашнего питомца, в виде большого немецкого пса, такого же старого, как и его хозяин, я потянула свою оживившуюся йорку дальше, пока она не начала «приветствовать» лаем своего коллегу. Пропустив этот нужный для нее момент встречи, Ляля дернулась, решив вернуться и встретиться с добродушным соседом. Я не успела удержать её, так как не ожидала такой ретивости, и выпустила поводок из рук. Почувствовав свободу, йорка резво побежала назад и потом юркнула под скамью. Я за ней. Однако наши и весовые и физические категории были несовместимы, она быстро вынырнув из под скамьи, бросилась в сторону и тут же выскочила на проезжую часть. И хотя на узкой дороге одностороннего движения не было машин, я все же испугалась, что она попадет под колеса и ринулась за ней со всей своей восемьдесят килограммовой прытью. Мой порыв был внезапным даже для меня, и поэтому я сразу и не заметила проезжающую машину, которая задела меня бампером и я, скатившись по её краю, вскоре оказалась на обочине, лежа в луже крови. Последнее, что я помню — это дикий скрежет шин и визг тормозом.

А потом только темнота.

Очнулась в узком помещении, пол которой вибрировал под моими ногами, и я сама держалась за какие-то металлические прутья. Качнувшись, еле удержалась на ногах и тут же услышала женский недовольный голос за спиной:

— Девушка! Чего стоим? Давайте-давайте в свое купе. Или мне Вас проводить?

Посмотрела вокруг себя и поняла, что стою в тамбуре и рядом со мной чемодан, упирающийся мне в колени. Он был жестким, с острыми углами, окованный железяками. Уставившись на мелькавшие за окошком картинки природы и мелких строений, поняла, что в поезде и мне все это не снится. Повернувшись, наткнулась на хмурое лицо пожилой проводницы в черной с петлицами форме, береткой на седеющих волосах с химической завивкой. Её недовольный взгляд был направлен на меня, и раздражение читалась на полноватом лице.

— Если что, то курить можно и в купе, — скривилась она, — а здесь ты мешаешь проходу. — Перешла она уже на ты.

Я хотела было возмутиться, но тут же осеклась и огляделась. Моему изумлению не было предела — это был тамбур очень старого вагона, времен моей матери или даже бабушки. Я еще помнила и само помещение, и даже запахи топящегося титана, лязга меж вагонных соединений, грохота стыков рельсов. Опустив взгляд на свой чемодан, перевела на ноги и ахнула — они были не моими, отекшими, в больших полу кроссовках, которые я надевала, когда выходила с собакой на прогулку. Это были молодые стройные ножки в темно-синих босоножках с белыми носочками и голубой полоской по краю отворота. Такие я видела на актрисах, игравших в кино героинь послевоенных лет. А еще меня удивил подол моей серой юбки глубиной за колено. Пройдясь по своему телу руками, поняла, что на мне такой же серый пиджак в мужском стиле с отворотами и, скосив глаза, разглядела пышный бант в разрезе застегнутых на три пуговицы, пиджака. Подняв руку к глазам, увидал там часы на блестящем ремешке, маленькие, квадратные в таком же корпусе и поняла, что различаю не только тонкие стрелочки, но даже мелкие циферки под выпуклым стеклом. И всё это без моих постоянных очков! От такого я еще больше застопорилась и посмотрела на проводницу, а это была именно она, выпученными от ужаса и удивления глазами.

— Чего вылупилась? — повысила она голос. — Давай топай на свое место. Видишь, загораживаешь проход сама и своим чемоданищем. Скоро остановка, а ты тут стоишь, людЯм мешаешь.

Тут она решительно шагнула ко мне и повела согнутой в локте рукой, отстраняя меня от двери. Я испугалась её напора и, подхватив за ручку тяжелый чемодан, стала продвигаться к двери на выход из вагона.

— Куда, дурища! — закричала она, хватая меня за руку. — Там сцеп! Тебе сюда!

И она нажала на ручку. Двери в вагон громко щелкнули и открылись. Я все еще не понимая своего состояния, начала протискиваться в открывшуюся дверь и еле пролезла между ней и стенкой, поставив чемодан перед собой. Толкая его уже коленкой и держа обеими руками, услышала, как лязгнула за мной, закрываясь, дверь и последние слова грубой женщины:

— Ездют тут всякие ненормальные, а ты им угождай.

Придерживая чемодан, я прошла в середину вагона и опустила его на пол перед собой.

— А куда мне идти? — пришла здравая мысль. — Какое купе? Надо было спросить. — Подумала я и тут же открылась с грохотом дверь рядом, и выглянуло заспанное лицо женщины:

— Какая остановка, девушка? — спросила она меня, на что я пожала плечами.

— Не знаю.

Она еще раз окинула меня взглядом и с сожалением захлопнула дверь. Та с лязгом встала на место и щелкнула замком.

— Где я? — вздрогнула и осмотрела коридор с затертой зеленой дорожкой с выцветшим принтом по краям, шелковыми занавесками на окнах на металлических держателях, деревянными панелями в старинном стиле и кожаными сидушками, прижатыми к стенкам вагона. Пахло дымом и гарью, что влетали в некоторые полу-открытые окна и шевелились занавески. Тут я услышала дальний гудок и, выглянув, увидела, что состав тащит какой-то стародавний паровоз с широкой трубой и густым дымом из него. Вагоны качались из стороны в стороны, и я ощущала их движения.

— Опять стоишь! И сейчас в проходе! — рявкнула за спиной проводница. — Счас будуть люди выходить, а ты мешаешь! Иди в свое купе, кому говорю!

Вздрогнув, я в страхе обернулась:

— Не помню какое купе, — промямлила я. — Подскажите.

— Ах, ты боже мой! — фыркнула она. — Билет где твой?

— Я не знаю, — всхлипнула я тихо.

— Потеряла? — Хмыкнула она, глядя на меня уже помягче. — Эх, ты, растяпа. Так и голову можешь потерять. Хорошо я запомнила. Купе пятое.

Я только кивала на её слова, которые и были действительностью, потому что до сих пор не понимала где я и что со мной. То, что сейчас в поезде — понятно, но как здесь очутилась и почему чувствую себя по-другому, не как раньше со своей отдышкой и килограммами. Сейчас чувствовала себя преотлично и понимала, что обладаю стройным телом. Правда, не своим уж точно.

Открыв двери уже моего купе, она помогла втащить тяжелый чемодан и затолкать его на вторую пустую полку. В купе никого не было.

— Это твое место, — махнула она рукой на нижнюю полку. — Расстилай матрас и приходи за бельем. Готовь десять рублей. Если нужен чай, то принесу. Ну, давай сама. И найди билет! — ткнула она в меня пальцем. — А то проверка. Как найдешь, принеси ко мне. Мое купе последнее. Запомнила, тетёха?

Я кивнула по инерции. Она усмехнулась и вышла, захлопнув двери. Я без слов опустилась на полку, все еще не веря своим глазам, оглядывая помещение.

Это было обычное купе, только очень старого образца: с обтянутыми кожзаменителем полками, примятое многочисленными телами и довольно жестким, окном с белыми шелковыми занавесками, откидным столиком с сероватой застиранной салфеткой и вытертым стареньким ковриком под ногами. Оглядела более внимательно себя и поняла, что я в молодом теле, одетым в старомодный костюм и цветную блузку в темно-синий мелкий горошек. Осмотрела свои молодые пальцы, не знавшие маникюра и похлопав по карманам, наконец, нашла… паспорт. Это была серо-зеленая книжица вертикального образца, какие были ранее. В нем приклеено фото с уголком и синей печатью. Всмотревшись в снимок, поняла, что там лицо молодой девушки лет шестнадцати и записью, что это Малышева Валентина Степановна, уроженка города Мценска и годом рождения…И тут я впала в ступор! Год рождения значился тысяча девятьсот…тридцать девятый! Я зажмурилась, помотала головой и вновь открыла глаза.

— Точно! Тридцать девятый! — ахнула я. — Тогда сейчас выходило, что год пятьдесят шестой или седьмой, если судить по этому телу и всему остальному, что окружало меня.

Я сидела и не могла ничего понять, никак не реагируя на обстановку. Держа в руках паспорт, я только тихо хрипло дышала. Поморгав, еще раз изучила фото и записи в нем, сложила и всунула в карман и тут же обнаружила еще бумаги. Подцепив их, вытянула слегка помятый билет желтоватой бумаги с пробитыми дырочками, как я поняла датой выдачи, и надписями ручкой — мое имя-фамилия, код поезда, номер вагона и купе. А еще пункт следования — город Москва.

Я тихо ахнула и в отчаянии сложила руки на коленях, держа билет в кулаке. Уставившись в стенку напротив, всё еще не могла отойти от своего состояния.

— Может это сон? — вдруг вздрогнула я. — Бывают такие видения. Очень даже явные.

Ущипнула себя за колено, потом за щеку и почувствовала, что всё зря — это был не сон, это была явь. Посидела немного, приходя в себя, и решила всё же удостовериться в происходящем. Решительно встала, отодвинув двери, вышла в коридор и пошла к проводнице, покачиваясь и слегка подпрыгивая на стыках рельс. Нашла её купе, которое было открыто и её, перетряхивающую постельное белье.

— А! Это ты! — вскинула она голову. — Освоилась? Билет нашла?

Я протянула ей билет и кивнула на белье:

— Вы обещали.

Она покопалась в нем и вытащила небольшую связку, скрепленную суровой ниткой.

— Есть, чем разрезать? — спросила она.

— Нет, — качнула я головой.

Она понятливо вздохнула и, взяв со столика ножницы, резанула по скреплению и сложила мне на руки две простыни, наволочку и вафельное полотенце.

— Плати пять рублей, — сказала она, глядя на меня.