Читаем Земля зеленая онлайн бесплатно

Читателем нельзя родиться, читателем можно стать. Грамотность и даже беглое чтение есть только средства для познания книги, ибо книга, по словам А. И. Герцена, «быть может, наиболее сложное и великое чудо из всех чудес, сотворенных человечеством». И чтобы познать это «чудо», нужно и время и желание проникнуть в ее глубинную суть. «Интеллигентный читатель, — пишет академик Д. С. Лихачев, — интересуется теперь не только тем, что создано, но и как создано. Знание личности автора, его биографии, его творчества, самого процесса создания того или иного произведения освещает это произведение, углубляет его понимание. Современному интеллигентному читателю это знание совершенно необходимо».

Когда на книжной полке появляется «тысячелистый» фолиант, то далеко не всякий даже самый искушенный книголюб может представить себе тот объем работы и силу духовной страсти, которые вложены писателем в каждую строчку и страницу своего детища, так как книга всегда являет собой результат огромного труда художника.

Недаром крылатая фраза, сказанная одним из самых плодовитых прозаиков, Александром Дюма-отцом: руки писателя — это руки рабочего, — как нельзя лучше передает истинный смысл деятельности писателя, включающей в себя не только момент внезапно пришедшего творческого озарения, но и титанический труд одиночки, посягнувшего стать «властителем» человеческих душ, отразившим надежды и чаяния миллионов.

Не отрицая моцартовского начала в сложном, полном глубокой таинственности процессе словотворчества, Андрей Упит всегда полемически страстно отстаивал в нем само понятие труда. «Мы не можем „творить“ и не „творим“ из ничего, — писал он. — Главное назначение художественного воображения и фантазии — группировать, конструировать, а не парить над первозданным хаосом… В литературе… мы знаем только мгновения восторга, сильный наплыв мыслей и чувств и слияние их в увлекающий поток, где все душевные силы достигают своего наивысшего напряжения. Но в большинстве это только мгновения; они побуждают и помогают постичь общее направление. Яркая вспышка, едва осветившая далекие цели. А больший или меньший отрезок пути между этими мгновениями занимает труд — иногда с сомнениями, тяжелыми исканиями и тщетными попытками. Во всяком случае, так это происходит в реалистическом искусстве, которое не знает мистического вдохновения и которое я считаю единственным чистым и подлинным искусством, ибо к нему в конце концов обращаются все разношерстные направления».

Эти строки были написаны весной 1923 года (а через много лет вновь увидели свет без каких бы то ни было исправлений и авторских комментариев!), когда Андрей Упит, «земную жизнь пройдя до половины», был уже признанным лидером реалистического направления латышской прозы и именно в силу этого сконцентрировал свое внимание на «приземленности» таланта (в самом лучшем смысле этого слова!), на «земной», а не на «подсознательно-интуитивной» сущности искусства, которую проповедовала «новоромантическая» школа А. Ниедры в период разгула буржуазной реакции.

И все-таки, несмотря на полемический азарт, сорокашестилетний писатель, поставивший под сомнение само понятие — вдохновение, однако, явил собой яркий пример счастливого сочетания неуемной фантазии, искрометного вдохновения и титанического труда.

Будучи удивительно требовательным к себе, обладая высочайшей нравственностью, присущей истинному художнику, сумевшему одним из первых разглядеть «просвет в тучах», многие века закрывавшие небо над его родной «землей зеленой», Андрей Упит писал: «Мне кажется, что читателям вовсе не так уж приятно было бы услышать о безупречном и бесконфликтном поэте, который уже в колыбели являл само совершенство и, следовательно, все великое и прекрасное, что дал он своему народу, унаследовал еще от матери в готовом виде. Убедительно прошу читателя обратить внимание на то, с каким бедным багажом я пришел в литературу; на протяжении десяти лет своего ученичества я беспрестанно искал верные пути, много заблуждался, подражая чужим образцам или пробуя идти своей дорогой, еще хорошо не зная жизни и не приобретя нужного литературного мастерства. Не хочу утверждать, что и позже среди моих достойных признания и признанных произведений не случалось слабых. Вообще считать человека, и в первую очередь писателя, незаблуждавшимся можно лишь наверняка тогда, когда он лежит в гробу. Такой непогрешимости мне хотелось достигнуть возможно позже».

Это не исповедь и отнюдь не ложное самоуничижение, всегда граничащее с известным кокетством, а желание предстать перед современником и читателем будущего таким, каким он был на самом деле — суровым и правдивым летописцем своей эпохи. Недаром автобиографические заметки, написанные им еще в «дантовском возрасте», он назвал «Моя жизнь и работа», подчеркнув этим, что земное существование писателя — это его труды и дни.

Сто лет не слишком большая дистанция времени для мировой истории (впрочем, бурный двадцатый век сильно уплотнил людское понимание дней и минут!). Столетие, отведенное судьбой одной человеческой жизни, — событие почти фантастическое, тем не менее именно такая участь выпала на долю Андрея Упита: он прожил чуть более девяноста шести лет! Многое прошло перед его глазами и не исчезло бесследно, навечно запечатлевшись на страницах его многочисленных трудов, — будь то романы или стихи, новеллы или пьесы, очерки или публицистические статьи.

Для человеческого сознания время — понятие чрезвычайно трудное, особенно если оно не связано с конкретными фактами, канувшими в прошлое навсегда. Но если этот же отрезок времени представить себе как цепь промелькнувших событий, то и время обретает как бы зримые черты.

В тот год, когда родился Андрей Упит, то есть в 1877 году, началась русско-турецкая война, а в Петербурге в зале суда на политическом процессе «50-ти» звучит речь Петра Алексеева, впоследствии названная В. И. Лениным великим пророчеством русского рабочего-революционера, в Риге состоится торжественное открытие железной дороги на Тукум, будущему буревестнику латышского пролетариата Яну Райнису всего двенадцать лет, а один из зачинателей латышской реалистической прозы — Рудольф Блауман — учится в коммерческом училище, еще и не помышляя о том значении, которое получит в дальнейшем его удивительное дарование; в год же смерти Андрея Упита весь советский народ отмечал двадцатипятилетие со дня окончания Великой Отечественной войны.

За девяносто шесть лет жизни Андрею Упиту посчастливилось побывать в самых различных местах, но едва ли не самым дорогим воспоминанием остались Скривери, в усадьбе Калныни, где он увидел впервые солнце, и звезды, и небольшую березку, стоявшую у самой дороги.

«Калныни были расположены в довольно красивом месте, на высоком лесистом берегу реки Браслы, возле так называемого Браславского моста, — вспоминал он впоследствии. — На другом берегу невдалеке шумел темный Новый лес, и шумел как-то совсем по-иному, чем шумят леса теперь».

Вот это выражение «как-то совсем по-иному», словно вскользь оброненное уже умудренным жизненным опытом писателем, передает ту по-особенному обостренную связь детского восприятия и будущего воспроизведения его, когда все как будто так же, как было, и все-таки совсем иначе. Но как бы то ни было, во многих его произведениях «неосознанно оживали впечатления раннего детства».

Чалая лошаденка отца, который был одним из двух арендаторов усадьбы Калныни, две коровы и кое-какой мелкий скот. Одна комната на батрацкой половине, где живут две семьи, и общая плита, предмет стычек между взрослыми и детьми. Таково начало жизни будущего писателя и начало конца патриархального быта латышского крестьянства семидесятых годов прошлого века.

Эти на первый взгляд мелкие подробности теперь уже стали достоянием ученых-этнографов, бережно собирающих «осколки» прошлого, свидетельством чего является уникальный памятник — музей под открытым небом под Ригой, где хранятся те подробности быта, описание которых так щедро разбросано по страницам многих произведений Андрея Упита.

Именно в этом быту открывался мир Андрею Упиту, мир вещей, каждая из которых имела не только свое строго регламентированное место, но и строго соблюдаемое назначение, тесно связанное с имущественным положением ее хозяина.

Однако, кроме этого вещественного мира и тех, кто был непосредственным хранителем его, в пытливой памяти Андрея Упита сохранился другой мир — мир природы, который открылся перед ним в период «пастушеской карьеры», начавшейся сразу же после смерти его отца. Но и мир природы, связанный в его воспоминаниях с чудесными перелесками, где между елей растут береза, ясень, рябина, черная и белая ольха, несет на себе особую смысловую окраску — это не пейзаж, увиденный счастливыми глазами барчука-созерцателя, а трудовой пейзаж, окружавший пастбище, на которое босоногий пастушонок гнал хозяйских коров.

На хуторе Волчьи Ямы, где пастушествовал Андрей Упит, продолжалось его духовное образование, начавшееся еще в Калнынях с чтения не то молитвенника, не то сборника проповедей. Здесь, преодолевая книжный голод, он читал соседские календари, сочинения типа немецкого лубочного романа «Евстахий», рассказы об индейцах из библиотеки елгавского книготорговца Я. Ф. Шабловского, приложения к старому журналу «Маяс Виесис» («Домашний гость»), да еще выпуски журнала «Рота» («Украшение»). Круг чтения был явно скуп и ограничен, но служил как бы своеобразным толчком к пробуждению неуемной мальчишеской фантазии, уводившей юного читателя в мир почти сказочных приключений, граничащих с забавной, полной придуманных опасностей, игрой.

Но обычная жизнь на «земле зеленой» продолжала идти своим чередом. Как только старший брат закончил ученье, одиннадцатилетнему Андрею Упиту пришла пора посещать школу, которая находилась в пяти верстах от Волчьих Ям. Путь этот приходилось преодолевать пешком, и почему-то каждый понедельник остался в памяти именно тем днем, когда по дороге гуляет метель и ноги вязнут в сугробах.

Ученье давалось легко — писать и немного считать научил старший брат, труднее было приноровиться к учителям, особенно к старшему учителю Яну Пурапуке, не гнушавшемуся запустить руки во взъерошенные волосы провинившегося бедняцкого сына, а то и хлопнуть его по пальцам гибкой линейкой.

Но Ян Пурапуке был не только старшим учителем, любезным и учтивым с детьми волостных богатеев, он был еще и писателем, автором нашумевшей повести «Свой уголок, свой клочок земли», ставшей, по меткому определению его бывшего ученика, «евангелием» хуторских хозяев… Но понимание это придет потом, а пока прилежный пастушонок из Муцениеков, куда переехала его вконец разорившаяся семья, проучившись в Скриверском волостном училище всего шесть пли семь зим да два-три лета, стал заменять на уроках строгого наставника, а в свободное время переписывал его опусы, многие из которых никто, кроме него, и не читал, да и сам Ян Пурапуке вряд ли бы остался в памяти потомков, если бы не послужил прототипом учителя Зелманя из романа его бывшего ученика «Тени былого» (1934).

Жизнь в Муцениеках, а затем в Баложах, где семья Упитов попала в кабалу к управляющему имением Рексону, была полна тяжелого и изнурительного труда. На вечную память остались метки от волдырей, отвращение к рабской работе на хозяина, какой бы национальности он ни был, да еще тот самый Рексон, который много лет спустя вновь оживет, сменив фамилию на Бренсон в романе «Северный ветер» (1921).

Наступила пора прозрения, тот психологический взрыв, который прежде всего выразился в желании вырваться «в люди». Как это ни странно, но перед его глазами был пример Яна Пурапуке, который отнюдь не походил на нравственный да и творческий идеал, но олицетворял собой возможность обзавестись приличной библиотекой и выкраивать время для собственного писания. Выход намечался один — бросить самообразование и стать учителем.

И вот наступил февраль 1896 года, когда юноша «с невероятно светлой головой», как считала семья и близкие знакомые, поехал в Ригу, чтобы держать экзамены в Николаевскую гимназию. Почти половину столетия спустя, в страдном 1943 году, Андрей Упит отправит по этому же пути одного из героев своего романа «Земля зеленая», Андра Калвица.

«Первой предвестницей Риги была ткацко-белильная фабрика „Кенгаракс“. Она встретила путников едким запахом хлорной извести, который чувствовался за полверсты, а когда подъехали ближе, стало жечь в горле, щипать в носу. Дальше растянулась, как колбаса, желтая, с бесконечным рядом окон, канатная фабрика Крейенберга. Она как бы отделяла Ригу от лугов и песчаных пустырей, не позволяла далеко разбегаться от окраин города деревянным лачугам, маленьким каменным домикам и новым двухэтажным строениям, выкрашенным в ярко-синий цвет.

Был утренний час. В домах раскрывали окна, трясли простыни, выколачивали подушки. От Ивановых ворот уже начинались тротуары, полные спешащих пешеходов. Телега страшно загромыхала по широкой Московской улице. Развозчики молока, на больших рессорных телегах, уставленных бидонами, катили быстро; рослые, откормленные лошади лоснились на солнце, до земли свисали кожаные кисти нарядной сбруи… Возчик складывал в фартук желтые буханки пшеничного хлеба такой поленицей, что едва протискивался в двери лавчонки. Колбасник небрежно вытаскивал из ящика, поставленного на подводу, коричневые кольца колбас, всем своим видом показывая, как мало он ценит свой товар».

Эти страницы написаны шестидесятишестилетним человеком, которого память вернула к последним годам девятнадцатого века, к той самой Риге, которая олицетворяла собой мечту его юности и мечту многих его героев, батрацких сынов, пытавшихся вырваться из невыносимых пут рабского труда на хозяина.