Читаем Земля Иерусалимская онлайн бесплатно

— Земля Иерусалимская расположена в центре мира… — Мария отрывается от чтения, смотрит в окно замутненным взглядом. За окном столкнулись две крутые тачки, брызнули осколки стекол, в яркое пластиковое месиво въехал не успевший затормозить грузовик, смял в лепешку и рванул дальше. Все беззвучно: когда они заселились сюда, Конрад не пожалел денег на звукоизоляцию. Взгляд Марии остается безучастным. Не привычные будни величайшего мегаполиса Европы видит она сейчас, а сказочный город, город своей мечты. — С древних времен она была общей родиной для народов, которые ради поклонения святым местам прибывали из самых разных стран, как о том сказано в «Деяниях апостолов»…

— Хочешь кофе? — Конрад ставит на стол две крохотные чашечки, опускается в кресло напротив жены.

— Что? — ее глаза — словно отражение неба, а взгляд пробирает до мурашек по коже. Раньше про таких говорили «не от мира сего», теперь определяют проще: «чокнутые». — О, конечно. Спасибо, дорогой.

— Тебе нравится подарок?

— Очень! Ты… Конрад, милый, ты — чудо!

— Ну что ты, дорогая, — Конрад берет чашечку, делает крохотный, самый вкусный глоток — сверху, с пенкой. Ставит на стол. Его рука слегка дрожит. — Это ты у меня чудо. Ты заслуживаешь самого лучшего.

— Конрад, а когда?..

Короткий взгляд на часы.

— Через сорок минут у меня важная встреча. Может затянуться надолго. От нее очень много зависит. — И это чистая правда. Слишком многое зависит от того, как сложится разговор со стариной Ником. Все мы прежде всего деловые люди, а жена… жена — всего лишь женщина. — Давай завтра с утра, хорошо?

— Ладно. — И улыбка под пару взгляду.

Конрад умчался на свою важную встречу, и Мария вернулась к чтению.

О горе Фавор… О горе Сион… О церкви в Иосафатовой долине… О церкви Святой Девы Марии…

Буквы плыли перед глазами, обещая… что? Веру? — она и так верует. Спасение? — для этого совсем не обязательно отправляться за край света. «За край света», — отдалось эхом из включенного телевизора. Реклама турагентства при Институте Времени. Быстрая смена картинок: пасущиеся стегозавры, поездка на конке по древней Москве, рыцарский турнир… Мария досмотрела до конца, выключила звук и вновь развернула буклет.

О деревьях. И растут там деревья почти всех видов, какие только родятся на земле… Есть там деревья, называемые райскими, которые имеют листья в один локоть и шириной в пол-локтя, родящие продолговатые плоды, висящие на одной ветке сотнями и имеющие вкус меда. Растут там лимоны, чей плод кисл. Растут там деревья, которые дают яблоки, называемые яблоками Адама, — на них виден откушенный кусок.

Всего лишь слова древней хроники, смехотворные для любого, кто хоть немного знает географию; отчего же так щемит сердце?

Город, которого больше нет. Навеки потерянный город.

Также там есть кедры, которые дают плоды величиной с человеческую голову, но немного длиннее, и имеет их плод три вкуса: один на кожице — и он горяч, другой под кожицей — и он общеприятен, третий в самой сердцевине — и он холоден.

— Иерусалим, — повторяет за ней агент. — Понимаю, мадам, и одобряю выбор. Наш Институт, скажу вам прямо, в различных маршрутах заинтересован, так скажем, не в равной степени. Ваш выбор устраивает нас настолько, что цена будет минимальной. Самой минимальной.

— Это опасно? — поспешно спрашивает Конрад. — То есть, более опасно, чем…

— Нет, нет, — перебивает агент, — что вы! Степень риска минимальна на любом маршруте. Максимальная безопасность — вот наш девиз. Я говорил о научной ценности, не более того. Судьба Иерусалима, его значение для истории человечества — одно из приоритетных направлений наших сегодняшних исследований. Как вы понимаете…

— Да, — кивает Мария, — мы понимаем.

— О, простите! Я не должен, разумеется, читать вам лекции. Иногда увлекаюсь.

— Мы правда понимаем, — улыбается Мария.

— Значит, — агент, похоже, смущен, — остается выбрать время. Полагаю, двадцатый и двадцать первый век вряд ли вас привлекут? Быть может, тринадцатый? Расцвет Иерусалимского королевства… Или вот: тысяча сто восемьдесят седьмой год! Саладин, Ги де Лузиньян, принцесса Сибилла — помните? Весьма романтическая история, да… Шестьсот двадцать первый — путешествие Мухаммеда из Мекки в Иерусалим? Зарождение новой религии, ключевой момент истории!

— Видите ли, — тихо говорит Мария, — меня интересует другая религия.

— Понял. Минутку, дайте подумать… знаю! Да, я совершенно точно знаю, что вам надо! Одна тысяча девяносто девятый! Год, когда Святой Город впервые был отвоеван у магометан и стал христианским. Пятнадцатое июля: день, когда крест воспрянул… воссиял… в общем, я хотел сказать, это символично, не так ли?

— О, да! Да, я чувствую, это оно!

— Прекрасно. Когда вы хотели бы отправиться?

Мария бросает вопросительный взгляд на мужа. Конрад пожимает плечами:

— Тебе решать, дорогая, ведь это твой праздник.

— Тогда… сегодня можно?

— Разумеется, — кивает агент. — Вот договор, — на стол перед Марией ложится толстая распечатка, — пожалуйста, распишитесь на каждом листе отдельно. Потом пройдите в медпункт, вам сделают прививки и поставят чип-переводчик. После прививок нужно ждать два часа, на случай медицинских осложнений. Это время вы проведете в отделе технического обеспечения, там вам подберут одежду, украшения, выдадут местные деньги. Наш специалист расскажет вам, как правильно вести себя в прошлом, а также о механизме наблюдения и возвращения. Безопасность…

— Да, я понимаю, — заверяет Мария, ставя последнюю подпись.

Солнце здесь было жарким, жгучим, не запертое тонированными стеклами, не побежденное искусственным климатом городских улиц и комфортной прохладой дорогого жилья. Ветер здесь не отдавал металлом и пластиком, он нес совсем другие, незнакомые Марии запахи. Этот ветер кружил голову и наполнял душу беспричинным счастьем.

Зенит дня, зенит лета.

Мария медленно шла по пустой улице, разглядывая непривычно низкие дома, тускло-кремово-желтые, словно топленое молоко или слегка тронутая загаром кожа. Нет прохожих, не видно ни торговцев, ни их лавок. Не у кого спросить, куда идти. Марии показалось вдруг, что она попала не по адресу — не в живой город, а в пустые декорации. Только и есть, что жужжащая где-то рядом муха — камера, что записывает путешествие.

Почему-то стало страшно.

Она уж хотела вызвать институтского оператора и спросить, не случилось ли ошибки; даже крестик нашарила — именно в крестик была вмонтирована система связи, хотя Марии совсем это не понравилось. Но в последний миг заколебалась: внеплановая связь обошлась бы в солидные деньги сверх договора. И тут до нее донесся далекий визг.

Одно движение — и камера подлетает к Марии почти вплотную. Испуганные глаза, встревоженное лицо — на весь экран…

— А теперь скажи, Конни, в чем дело? Ты разлюбил голубоглазых блондинок? Скандинавские красавицы больше не привлекают? Правильно, я всегда говорил: таким, как ты, брюнетки подходят больше.

— Тебе все смеяться. Ее папаша оставил ей ренту в пятнадцать миллионов годового дохода. Пятнадцать миллионов в год, Ник! И она все их профукает, ей только дай. Этот ваш Иерусалим — самое скромное из ее желаний.

— Пятнадцать в год, говоришь? — Ник задумчиво постукивает ручкой по краю стола. — О'кей, нет проблем. Пять единовременно на счет института, как благотворительный взнос в память о жене, и…

Умно, думает Конрад. Благотворительный взнос… да, это то, что надо. Не подкопаешься. Умно — и безопасно: институт сильней него заинтересован в сохранении тайны.

— Идет.

— Они идут, франки идут!!

Мимо бежали люди; охваченная паникой толпа подхватила Марию, закружила, понесла с собой. И тут страх ушел: включились правила выживания, накрепко вбитые в Марию еще в школе, отработанные много раз, доведенные до рефлекса. Толпа — это смерть, из толпы надо выбираться. Локти в стороны, жестко: не дать себя сдавить. К краю продвигаться осторожно, плавно, мягко, но настойчиво. Угадать, когда рвануть вбок, чтобы не к стене притиснули, размазав по ней кровавым пятном, а вышвырнули на простор переулка. И — как можно дальше от толпы. Найти безлюдное место и затаиться. Азбука безопасности при массовых беспорядках.

А вот теперь — связаться с институтом.

— Заберите меня отсюда! Скорее!!!

Скучающий голос агента — куда подевалась вся обходительность? — звучит строчками будущего некролога:

— Уважаемая Мария, пункт третий «а» параграфа пятнадцатого подписанного вами договора о сотрудничестве гласит, цитирую: «Испытатель идет на эксперимент сознательно и добровольно, будучи ознакомлен с риском и принимая на себя всю ответственность». Я сожалею.

Ник поднимает камеру выше: дать панораму. Совсем рядом с укрытием Марии, на той улице, которую она так ловко покинула, убивают бегущих сарацин воины Христовы. Рубят головы на скаку, срывают с женщин драгоценные украшения — и мчатся дальше. Сегодня их день, день их торжества.

— Жаль все же, что она не добралась до Соломонова храма. Если верить хронистам, крестоносцы учинили там такую резню, что кровь доходила до колен всадников и уздечек их коней. До сих пор нам не удалось проверить, насколько это соответствует истине.

Один из рыцарей сворачивает в переулок: как видно, углядел скорчившуюся между стеной и чахлой смоковницей девичью фигурку.

Мария поспешно достает из-за ворота крестик, напоказ: не трогайте, мол, своя!

— Умно, — морщится Конрад.

— Глупо, — возражает Ник. И поясняет: — Золото.

И верно: только миг заминки, одно, почти незаметное мгновение колебания — и драгоценный символ веры скрывается в кулаке победителя, а в грудь Марии входит кончик длинного рыцарского меча. Наблюдатели слышат короткий всхлип — и связь прерывается. Тонкая рука стаскивает с головы шелковое покрывало, прижимает к груди — в последнем, наверное, усилии выжить. Светлые волосы смешиваются с наметенным из пустыни песком, дождь украшений падает в пыль. Рыцарь спрыгивает с коня, наклоняется…

— Какой типаж! — в голосе Ника — откровенное восхищение. — Киношники с руками оторвут. Хочешь в долю, Конни? Подключай свои связи, и половина — твоя.

Муха вьется у лица рыцаря. Крупный план — яростный оскал, брызги крови на полуседой бороде. Отмахивается. Камера легка в управлении, надежна и безотказна. Но на попадание под широкую рыцарскую ладонь — не рассчитана.

— Случайность, — усмехается Ник. — Вот и все. Теперь твою женушку смогла бы вытащить разве что спасательная экспедиция — но, сам понимаешь, положение о секретности изысканий…

— Понимаю, — Конрад трясущимися руками открывает кейс, достает бутыль коллекционной русской водки. — Выпьем?

Ошарашенный легким успехом Конни ушел, и Ник вернулся к пульту наблюдения. Связь не работает на прием в руках аборигенов, но передача идет исправно. Самое интересное как раз и начинается, когда от дураков-туристов камеры переходят к местным.

В храме Гроба Господня шла служба, и в глазах полуседого рыцаря блестели слезы. Завоевал свой Град Христов, усмехнулся Ник. Счастлив, старый волк. Все вы там счастливы. Не видели, что осталось от вашего Святого Города. Руины. Груды камней в оспинах от пуль и осколков. Слишком многие дрались за обладание этим городом. Слишком многие и слишком долго, так долго, что никому уже не интересно, кто там хозяйничает сегодня, а кто придет завтра. «Бойся ухода Иисуса», — вспомнилось вдруг. «Бойся ухода Иисуса, ибо он не вернется». Откуда это? Попалось, видно, на глаза ненароком, да и засело.

Пить меньше надо, одернул себя Ник. Даже с такими выгодными клиентами, как Конни.

Рабочий день подходил к концу. Самым интересным записям придет время позже, но все же Ник не удержался, глянул на камеру.

Служба окончена. Старый рыцарь говорит со священником, и голос его глух:

— Ее глаза как небо. Совсем как у моей Марии. Поздно я разглядел, жаль. Вот… во искупление грехов раба Божьего Конрада… я пожертвую и больше, только бы…

— Молись, сын мой, — строго отвечает священник. — Господь благ, молись. И я буду молиться.

Золотой крестик падает в ладонь священника, порванная цепочка стекает с пальцев рыцаря — водой, песком… временем.

Перед глазами наметенный ветром из пустыни песок промокал темной кровью. Мария провезла по пыли рукой, дотянулась до стены — самыми кончиками пальцев. Камни Вечного Города — как топленое молоко или слегка тронутая загаром кожа. Они будут такими же и через тысячу лет.

Но и они умрут. Все мы смертны — и люди, и города. Может, так и лучше, подумала Мария. Здесь… и теперь. Остаться в Вечном Городе… пока он еще жив… и будет жить еще долго… будет жить…

Сильные руки перевернули ее на спину, пыль и камень сменились полуседой бородой, загорелым лицом. Ее убийца… почему он так странно смотрит?

— Ты не сарацинка. Твои глаза, как небо, и волосы… Вот, — рыцарь вытянул из-за ворота ладанку, — частица мощей святого апостола Матфия. Если ты христианка, целуй, и пусть Господь сотворит чудо.

Серебро ладанки холодит губы. Рыцарь зажимает чем-то рану, берет ее на руки, куда-то несет. Сознание уплывает, и на алом небе пляшут черные буквы, складываясь в сотню раз читанное:

…имеет их плод три вкуса: один на кожице — и он горяч, другой под кожицей — и он общеприятен, третий в самой сердцевине — и он холоден.

Дура, билось в голове, дура, ненормальная, фанатичка чокнутая. И хоть бы словом обмолвилась! А ведь любила…

Любила…

За окном столкнулись две крутые тачки, брызнули осколки стекол. В яркое месиво, не сумев затормозить, въехала третья, за ней — сходу — еще две, с разных сторон. Конрад глядел остановившимся взглядом, глядел, не видя. Строчки завещания стояли перед глазами. Даже не строчки — три слова. Три коротких слова, перечеркнувшие все его грандиозные планы.

Фонд «Вечный Город».