Читаем Зеленый иней онлайн бесплатно

Заполярье. В мае пошел массовый гусь. Тундра стыла под спрессованными снегами, лишь на редких буграх скупое тепло весны оголило землю. Тяжелые и безгласные косяки гусей держались на черных от бурового шлама разведочных линиях, оставленных в тундре геологами. Отдыхала птица.

Горный гусь шел из Канады. Шел молчаливым косяком на весновку, не орал как водится. Не крупный, но выносливый к холодам тундры, когда она еще укрыта апрельским стеклом снега. В тундре канадский гусь отдыхал. И отрывался к югу, к далеким на горизонте горам. Там уже тепло. Там на горных озерах гусь гнездился и выводил потомство. И кричал этот «канадец» осенью так, прощаясь с родиной, что хотелось плакать человеку, понимая этот протяжный гусиный крик.

Весной гусь не кричал. Оберегаясь, он не выдавал свое присутствие в местах скопления. Буровики птицу не жалели, добывали гусей в пуржистую пору «мешками». Его, гуся, можно в такое время брать и голыми руками.

Непогода давит птицу с небес. Гуменик переживает пургу, камнем свалявшись под белым одеяльцем. В стаде, однако, сторожем вожак. Сереет валуном, вытянув шею. При опасности, уводит бёгом стадо. Человек да песец — враг птице в тундре. Эти — грызут гусю «шейку». И не одну…

Другую неделю, находился в буровой бригаде. И никак не мог привыкнуть к «пойманным» гусям, варварству буровиков. В детстве, помню, в сильный снегопад приземлилась масса диких гусей на луг, перед «стрельбищем» Первого военного городка. Бабы из окрестных домов — сторожили этих гусей! От нас, подростков! Первый зазимок — густой и тяжелый снегом. Прояснилось небо, и гуси загоготали, вытянули шеи. Разбежались серой массой, и дружно взмыли в голубое небо. С благодарным криком русской женщине! Без милосердия, мир не устоит.

Буровики выделили нам пустующий вагончик на санях из буровых труб. Приехали с геофизиком Лопаткиным налегке, рассчитывая управиться за пару дней. А пурговали две недели. После чего, на дизельном вездеходе вернулись на Мыс Шмидта, ночью в общежитие.

В комнате мы жили вдвоем с Володей. Мыс Шмидта на побережье Восточно-Сибирского моря. В милях полста в океане остров Врангеля. За поселком пологая тундра в снегах к горизонту. Белое безмолвие.

Барак общежития, под крышу в снегу. Прилетел на Мыс Шмидта в апреле из Магадана, по направлению «ГЕОЛКОМА» «Северо-Востока». Погранзона. Морское арктическое побережье за Полярным Кругом. Забраться не просто, без «направления» и «пропуска».

Время романтиков кончилось в восьмидесятых. И на меня, как на сумасшедшего, глядели коллеги. В Якутии оставил семью и махнул на «пуп земли». «Пуп» этот в Арктике ощущается. Небо рядом: рукой трогай. А при движении по тундре, рождается чувство катания с горки, будто по глобусу едешь.

Обычно «летунами» в экспедициях — «алиментщики». Кто работал до первого и длительного запоя. Народ на северах крепко пьющий. Бескорыстный. Люди в своем деле спецы. Их знали в лицо, легендарных людей, берегли. Прятали в тундре от «цивилизованных запоев». Терпели, пока сами они не «становились на крыло», одержимые переменою мест. «Горные гуси» Геологии Заполярья…

В тундре привычно жить и работать, имея терпение. Работал на побережье Моря Лаптевых. Жил в якутских поселках. Делал геофизику в колымских болотах Зырянки. Сезон отработал «гравиметристом» в тундре от Чаунской экспедиции в Певеке. На знаменитой «Территории» писателя Олега Куваева. Объехал на бульдозере Территорию вдоль и поперек. Своими ногами ощупал болотистую Чукотку, работая на Палявааме.

Нервная погода в тундре, дожди. Постоянно дует ветер. Сырость и холод в продуваемых палатках. Болото. Бульдозер тонет. Вагончики на санях зимой доставляются. В летнее время стоят «базой» на берегах рек и озер. Кругом топь. Куда их потянешь? Вертолет, роскошь для переброски. Передвижение бригады по тундре в «пене» — прицепом за трактором.

Мобильные отряды геофизиков живут в палатках. Щитовой пол устилается рубероидом. На консервных ящиках — «примусы» и «шмели». Работают на керосине. Греют пламенем помещение палатки. Спальные мешки влажные от сырости. Под сапогами чавкает вода. Вода в тундре везде. Оттаивает верхний слой «вечной мерзлоты». Спать приходится на надувном матраце. Спальные мешки впихиваются вкладышами в олений куколь. Трубчатая шерсть от оленьих шкур и в супе, и в каше. Лица чумазые от копоти керогазов, глаза лихорадочные от недосыпа. Кажется, сырость и холод вошли в тело навсегда. И баня не поможет. «Парная» на базе, в вагончике…

И становишься частью тундры. И начинаешь жить. Даже бываешь счастливым. Текучка кадров. Бежит народец.

На Мыс Шмидта упал прямиком с Индигирки…

Ключ от комнаты с Володей общий. Держали на вахте в отъезды. Володя бурил в бригаде через две недели. Ключа на вахте нет. Дверь комнаты заперта изнутри. На мой тихий стук отозвалась Валя. «Вьёт гнездо с Володей». Живет в комнате с Эрикой. Переночевать в общежитии тундровиков не проблема. Вечно кого-то нет. Постоянно люди в тундре на буровых. Место за геологами в общежитии закрепляется…

С буровиками выпил в дизельном вездеходе. Одежда пропиталась угольной копотью тундрового вагончика, дизельной соляркой вездехода. Кровь хмельная. Скинул бушлат в общем умывальнике. Оттер лицо и руки от сальной дорожной грязи.

«Значит, Валя у нас. Эрика, одна?!» — не давала покоя вздорная мысль.

«Или, я здесь сопьюсь.… Или? Друзья здесь женами обмениваются…»

Такие «шведские» отношения в Заполярье я видел впервые. Надоест бабам, родным мужикам роги крутить? Открыто договариваются и меняются мужьями. Мужики волком выли от подобной вольности баб. Шелковыми становились, когда жены возвращались обратно.

Известно: в чужой монастырь со своим уставом не ходят. Никто здесь баб и не судил: тундра — «страна народов». Так честнее, чем выделываться «другом семьи». Когда на одну бабу — девять мужиков. Царствует женщина в Заполярье. И правильно!

Мужики посмеивались: «чукотский обычай». «Невмуты» друзья среди чукотских мужчин, согласно обычаю обязаны женами делиться в гостях…

Нравилась мне Эрика. Работала она старшим экономистом в экспедиции.

— «Правильная по жизни женщина, — уважительно отзывались о ней буровики. — На Мысе Шмидта три года леди Лейбрандт. И не с одним мужиком не спуталась…»

В общежитии тесно для тайн. И «бабой» ее окликать, ни у кого язык не поворачивался. Тундровики выбирали, что проще — студенток, офицерских женок из погранотряда, друг дружке рога наставляли по-семейному.

Эрика никого к себе не подпускала, слыла человеком строгим…

Скрытная, как и все немцы, сама себе на уме. Эрика жила в общежитии по-русски хлебосольная и приветливая. В экспедиции на нее молились, как на специалиста и просто хорошего человека.

Сбежала она от мужа из города Каратау Джамбульской области Южного Казахстана. Тайком от родителей получила «вызов» в Магадан. От знакомых на Мысе Шмидта. И в двадцать два года рванула женщина из райской Азии в такие края, где с крутого бережка — за кромкой океана — в ясный день виден и Северный полюс!

Поступок тем и дивный, что геологи-романтики ехали в Заполярье по распределению. «Экономистками» — жены за мужьями. Даже за длинным рублем сюда редко кто приземлялся. Настолько суровая жизнь на берегах Северного ледовитого океана для европейца. В Арктике Эрику Викторовну, с девичьей фамилией Функ, мужу не взять…

В тундре, как и в тюрьме ничего не утаишь. Тайное все равно становится явным.

История Эрики была известна в таком изложении. Свой отъезд с Индигирки объяснил неудержимым пьянством. Потерей семьи. И желанием забраться туда, «где Макар телят не пас». Знакомая история. Моя легенда была правдивой во всех деталях. Кроме истинной причины — это «зуда писательства», овладевшего мной менее полугода назад. Этот факт своей биографии, первое время умалчивал. Легенду коллеги приняли.

«Исполнительный лист» нашел быстрее, чем успел заработать деньги.

И правильно: душа человека — привилегия поэтов. В обычной жизни, тундровик обязан быть мужиком, асом в своем деле и пить спирт, не теряя голову.

«Кто спирт не пьет, тот в тундре долго не живет».

Верная примета.

Коллеги не принуждали к выпивкам в застолье. Человек отдыхает. Не возбраняется в поселке жить трезвенником. До «защиты полевых материалов» в камералке сухой закон. В тундре же, будь бродягой, дели судьбу «корейку» наравне с другими.

Валя убежала к Володе от Эрики на пару часиков. Как водится. Дверь в комнату Эрики не заперта.

Эрика спала совершенно без ничего. Понял по обнаженным плечам, по кинутой на спинку кресла ночной рубашке. Спала глубоким и ровным дыханием, спиной к теплу от лампочки ночника, что рядом с диваном под абажуром на тумбочке. Молодые женщины купили вскладчину двухместный диван. И спали каждая на своей половине, под своим одеялом.

Палас на полу, ковры на стенах, окно затянуто пленкой. Полярная ночь долгие месяцы. Небеса в окно не видятся, стекло обморожено льдом. На улице сугробы под козырек барака. Типовые домики снегом заметены. По трубам определяются. К входным тамбурам вниз ступеньки снеговые вырублены. Обыденность жизни в Арктике. Поэтому и простенок с окном в улицу прикрыт ковром.

Эрика выросла в Каратау. После бегства дочери в Арктику, родители перебрались из Казахстана на постоянное жительство в Германию. Муж Эрики, казахский немец, сына родителям Эрики не отдал. Надеясь, что из-за ребенка жена вернется. И сын Эрики жил теперь в Джамбульской области с отцом.

«Мы даже не знакомы! Откуда такая наглость?»

Быстро раздевшись до спортивных трусов, змием заполз под одеяло к Эрике. Холодный, как змей…

От неожиданности, Эрика выгнулась упругой лозой, отпрянула от холодного тела и сонно буркнула:

— Валя! Сколько тебя просить? Я же не грелка…

Моя комната в бараке угловая, окном в тундру. Холодная, аки морг. Володя для Вали держал пару ватных одеял. Я же и постель не раскатывал. Спал в верблюжьем спальном мешке, сам следил за белизной вкладышей. Мешок собственный, не с экспедиционного склада. Купил у арктических полярников в поселке Черском. Правило: «Все мое — всегда со мной». Усвоил студентом. Имел ружьё — «вертикалку» и «винторез». Охотничьи торбаза, пошитые из камуса лося. Подошва мягкая, из кожи лахтака. В них выезжал в тундру. И сейчас они остро воняли у порога звериной шкурой и меховыми чулками. Бушлат пропитался соляркой, угольной копотью, тундрой.

Эти запахи пробудили окончательно Эрику, после фразы: «Я же не грелка».

Она напряглась спиной. Крутнулась с боку на бок. Наматывая на себя веретеном одеяло, она укуталась коконом.

Откатился на Валину половину дивана. Открылся до пяток. Заломив ладони рук под затылок, прикрыл глаза.

Тихо. Прошло достаточно времени. Стал подрагивать. Прохладно в комнате. В тундре трохи выпил. Спирт перегорел в организме, и запаха не осталось. Но от волос, от одежды и ватника у дверей на полу, остро воняло соляркой, снегами тундры и еще чем-то таким родным и ветхозаветным, чего не объяснить.

Рядом слышно её дыхание.

Лицом к лицу лежим. Встретились взглядами. Огромные, под рыжими ресницами удивленные глаза, уперлись пытливо в мой прищур. Золотистая прошва бровей, гармонично сочеталась с голубизной арийских её глаз в золоте долгих ресниц. Малозаметные издалека веснушки на греческом носике… Пухленькие губки гнули едва заметную усмешку.

Я любил женщину. Она так не умела умно, и все понимающе вглядываться в мою душу. Эрика не судила. Вглядываясь любопытно, глазами в себе посмеивалась: «Попал, мужик»…

И я отвернулся. Бесцельно уперся взглядом в потолок.

Эрика приподнялась, спиной выгнулась к стене, оперлась на ковер, подогнув под себя ноги. Укуталась одеялом до подбородка.

Теперь я видел ее взгляд. Он не изменился, обозначилось лицо. И вся миловидность созревающей молодой женщины. Эрика чрезвычайно высокого роста. Я маломерок рядом с ней.

Все в Эрике гармонировало с рослостью. Нет сутулости, так присущей рослым людям. Грудь? Под тонкой шелковой черной блузкой, какую она постоянно носила на работе под меховую поддевку с белой опушкой. Грудь тоже дополняла упругой зрелостью ее статность. При свете ночника ее волнистая шевелюра светилась золотистой медью. До этого видел Эрику не часто. В коридорах экспедиции, издалека и случайно. В общежитии ни разу не сталкивались. Теперь рассмотрел.

«Зачем приехал? Какого рожна мне здесь нужно, — размышлял. — Чтобы лазить по чужим кроватям? В Якутии на Индигирке остались жена и малолетняя дочь…»

Я любил. Меня — ненавидели?! Запил на пару месяцев. Дождался вызова письмом на Камчатку. Прилетел из Магадана сюда, вместо Корфа. Необъяснимая судьба привела в Геолком. И будто не со мной это случилось, оформился геофизиком на Мыс Шмидта. Что это? Всю жизнь мечтал увидеть Камчатку. И добровольно отказался от мечты? Ради «медвежьего угла», где бы мог работать и писать?.. Сомнения в истинности выбора, остались на Индигирке. Потому и пил там, не решаясь принять решение. Поверил в Божий дар Души, все определилось.

Душа наполнилась любовью к Слову, сравнимой с первой юношеской страстью. Талант — Благодать Божья. Талант властен и управляет человеком: захочешь, да не сопьешься. Не даст. Талант ревнив. Выйдет помехой твоя любовь к женщине?! Талант жесток. Он заберет у тебя женщину, которую ты любишь. И она возненавидит тебя и твой талант. От бессилья овладеть тобой будет беситься. Ибо ты — собственность таланта. А не ее предмет вожделения. И женщина тебя бросит.

Так и произошло со мной. И поневоле смиришься с утратой. И я смирился.

Талант не приемлет к себе иронии и шутовства, пренебрежения и предательства. Талант — наказание и проклятье, как и любимая, но деспотичная женщина. Трудно с Талантом ужиться. И когда человек поладит с собой, наступает умиротворение. Человек истинно становится Творцом.

Мало кто задает себе вопросы. Почему, «рука художника» — талантлива? Талантлива Рука — писателя? Талантлива Рука — композитора? Не слышащего музыку, но написавшего Рукой Бога ноты.

Талант — в крови. «Кровь волнует сердце» до учащенного сердцебиения. «Кровь волнует мысли», которые не формулируются. Талант — он же и Гений. Капризный, упрямый. Не злодей. Главное достоинство Таланта — Мудрость. Она, Мудрость — Мать Таланта. Мать смирения. Мать милосердия и всепрощения. Капризные люди — бездарные. Бессердечные. Рассудочно умные. Гордыня — их мачеха. Подменяют лукавым умом Истину.