Читаем Здравствуй, мишка! онлайн бесплатно

Как вы думаете, почему люди боятся медведей, почему именно об этих животных сложено так много самых разных страшных историй! Наверное, потому, что медведь — большой и сильный зверь... Но ведь и наши волки — большие и сильные звери, к тому же волки куда чаще заглядывают к поселениям людей, к отарам овец, к стадам оленей, куда больше доставляют человеку хлопот, чем медведи. И на волков люди злятся, волков порой даже ненавидят, а вот бояться особенно не боятся и при встрече с волком не бросаются так поспешно наутек, как при встрече с медведем.

Первый раз я увидел волков, когда мне было чуть больше семи лет. Дело было зимой, я зачем-то вечером вышел на крыльцо и тут около ящика, куда сносили с кухни отбросы, увидел двух больших собак. Собаки чутко сидели на снегу, сразу заметили меня, слегка подались назад, а из ящика легко выпрыгнула и встала рядом с ними еще одна, точно такая же большая темная собака. Не знаю почему, но собак мне захотелось прогнать, я взял из поленницы полено и что было сил кинул его в собак... И большие собаки тут же исчезли, как исчезают ночные тени...

О своей встрече я тут же рассказал дома. Взрослые выслушали меня, вышли на улицу и, когда отыскали на снегу следы моих «собак», в один голос заявили, что это не собаки, а волки.

Ну, волки так волки, согласился я, но оттого, что рядом с нашим крыльцом по ночам бродят волки, страшно не стало ни мне, ни взрослым — двери в хлев, где стояли у нас коза и поросенок, хорошо закрывались, собаки у нас не было, и волкам нечего было у нас стащить.

Не испытывал никто из нас особого страха и тогда, когда посреди зимы волки целой стаей стали заглядывать по ночам в деревню и таскать нерасторопных собак. За собак, которых звери утаскивали из деревни, мы считали волков своими заклятыми врагами, ненавидели их, но бояться не боялись — наоборот, мы мастерили самострелы и мечтали о настоящих охотничьих ружьях, чтобы рассчитаться с серыми разбойниками...

В том же лесу, где жили наши враги — волки, водились и медведи. Но увидеть медведя мне очень долго не приводилось: эти тайные лесные звери не часто наведывались к лесным деревушкам и, видимо, не имели никакого желания лишний раз показываться людям на глаза. Правда, рассказов о медведях мне приходилось слышать очень много...

Однажды наша соседка вернулась из леса очень взволнованная и даже оставила в лесу корзинку с ягодами. Наша соседка ходила в лес за малиной и там, в малиннике, нос к носу встретилась с медведем. Медведь вроде бы даже и не заметил женщину — он был очень увлечен сбором ягод. Женщина первой увидела зверя, бросила корзину и кинулась из леса домой..

Помню, как рассказывали пастухи о медведе, который незаметно вышел из леса и кинулся на корову. Правда, свалить корову зверю не удалось, но пастухи тут же пригнали стадо в деревню и наотрез отказались пасти коров в той стороне, где водился «страшный зверь».

Почему же все-таки люди так боятся медведей? Может быть, этот страх рождается не только потому, что медведь сильный, большой зверь, может во всем виновата тайная, таежная жизнь этого животного — ведь неизвестное всегда настораживает нас: кто знает, как поведет себя этот зверь?

Возможно, именно так и рождаются часто разные страшные истории, главный герой которых наш бурый медведь. И эти истории слышим мы еще в раннем детстве, они остаются в памяти и долго мешают нам правильно ответить на вопрос: как быть, если в лесу, на лесной тропе, встретим медведя?

Страшные рассказы о медведях слышал и я, а потому очень долго считал бурого медведя самым опасным лесным зверем и всегда, когда собирался в свои лесные походы, брал с собой на всякий случай ружье и пулевые патроны.

Так же опасливо относился я к бурому медведю и в начале лета 1965 года, когда отправился в большое путешествие по нашей северной тайге. Медведей в тех местах было много, я часто встречал их совсем свежие следы, а потому первое время ходил по таежным тропам очень осторожно, все время прислушивался и приглядывался, чтобы случайно «не разойтись», как скажут в тех местах, на медведя. Но шло время, жизнь северной тайги становилась мне все понятней, я смелей ходил по старым таежным тропам, по этим же тропам бродили и настоящие хозяева тайги, медведи, бродили по-прежнему спокойно и независимо, и очень скоро я стал ловить себя на мысли, что уже не так беспокойно ожидаю возможную встречу с медведем. А еще некоторое время спустя я совсем перестал думать о такой встрече с опаской и все чаще и чаще стал оставлять свое ружье в лесной избушке.

И тут, будто в ответ на мою уверенность, медведи по-своему отблагодарили меня — они стали не так поспешно покидать тропу, по которой я шел, нередко попадались мне на глаза, а потом просто пожаловали к моему лесному домику в надежде чем-то поживиться...

Два года провел я рядом с этими спокойными, мирными животными и за все это время ни разу не видел от них ничего плохого. Рядом со мной жили разные медведи: старые и молодые, встречался я и с медведицей, возле которой крутились малые медвежата. А потому очень скоро пришел к выводу, что медведи, обитающие в наших северных лесах, не такие уж страшные звери и что с ними вполне можно жить по соседству, если относиться к ним с таким же уважением, с каким относимся мы к соседу по квартире.

Обычно натуралисту не принято верить на слово — в подтверждение сделанных открытий он должен предоставить конкретный документальный материал: шкуры или тушки животных, фотографии, карты-схемы.

Все это я очень хорошо знал, но когда начал писать свои рассказы о медведях, никаких особых документов предоставить не мог.

Не мог я привезти с собой из тайги медвежьи шкуры: живя в лесной избушке рядом с медведями, я категорически отказывался поднимать ружье в сторону этих животных, я считал медведей своими соседями, соседями добродушными и доверчивыми. Не было у меня и фотографий. Не мог я привести в своих рассказах и точные карты с нанесенными на них медвежьими тропами. Раскрывать тайну Медвежьего Государства, доверенную мне, я не имел никакого морального права: ведь есть такие люди, которым ничего не стоит воспользоваться такими точными картами, отправиться по указанным тропам в лес и из охотничьих автоматов двенадцатого калибра расстрелять в упор тех медведей, которые совсем недавно спокойно смотрели в глаза человеку.

Словом, никаких документов у меня не было, хотя, откровенно говоря, я не собирался как-то особо подтверждать свои рассказы — ведь документировать положено лишь научные открытия, а в моих рассказах никаких особых открытий и не было, я всего-навсего постарался пересказать те выводы, которые давно сделали для себя вдумчивые, грамотные охотники наших северных лесов: «Медведь добродушен, любопытен, уживчив рядом с человеком, но бывает зол и памятлив на обиды, когда ему досаждают». И то, что этот вывод никак не был моим личным открытием, что это действительно опыт народа, давно живущего бок о бок с медведями, еще раз подтвердили своими очень интересными фотоработами охотовед из города Череповца Вологодской области Виктор Николаевич Михайлов и его товарищ врач Мстислав Владимирович Березовский.

Эти люди очень любят природу, они прекрасные охотники, но охотятся за животными не с ружьями, а с фотоаппаратами. Эти два настойчивых фотоохотника и разыскали в вологодских лесах бурых медведей и как могли постарались доказать животным, что они, люди, не желают никому ничего плохого. И на этот раз бурые медведи оказались вполне добродушными и покладистыми.

Несколько лет подряд Михайлов и Березовский встречались со своими знакомыми медведями, разыскивали их снова после долгой зимней спячки, и медведи по-прежнему доверчиво принимали своих старых друзей. Вот так и появились те фотографии медведей, которые напечатаны в этой книге.

Конечно, это не те медведи, которых встречал я десять лет тому назад в Архангельской тайге. Но когда первый раз увидел я фотоработы Михайлова и Березовского, все старое, пережитое когда-то в северных лесах, сразу вернулось ко мне, ожило, заговорило, и я, как наяву, видел тогда своих старых знакомых, своих добрых друзей. Я видел «Хозяина» и «Лесника», «Мамашу» у Вологодского ручья и «Моего Мишку» в малиннике у Угольных полян...

Так рядом с моими рассказами о медведях все-таки появился документ — фотоработы Михайлова и Березовского, которые в другом лесу, на примере других медведей доказали, что наши бурые медведи не такие уж страшные животные.

Так еще раз была убедительно подтверждена старая и мудрая истина: «Мирный, покладистый зверь чаще встречается там, где к нему с достойным уважением относятся люди».

Честно говоря, я никогда не собирался жить бок о бок с медведями и ходить по тропам, которые проложили в тайге эти большие и уверенные в себе животные. И думал я в своей первой дороге по Архангельской тайге совсем не о медведях — хотелось мне добраться к самым глухим таежным озерам, куда ни разу не заглядывали рыбаки и где обязательно должны были водиться очень большие щуки. Представлял я себе, как ранние утром широкий хвост-лопата громадной рыбины обрушится вдруг на листья кувшинок, глубоко качнет воду, и от этого тяжелого удара щучьего хвоста разойдется по безлюдной тайге глухое эхо. Мечтал я поймать щуку-великана на спиннинг, долго выводить ее к лодке, а потом неожиданно увидеть всплывшую рядом с бортом широченную темно-зеленую спину хозяина таежного озера.

Забегая вперед, скажу, что добрался я до таких озер, встречал и провожал закаты над таежной водой, охотился за щуками-великанами. Крушили они мою снасть, а иногда и мне удавалось победить в такой трудной, а порой и рискованной борьбе на буйной осенней воде в тщедушной, повидавшей виды осиновой лодчонке-долбленке.

Полюбил я северную тайгу, полюбил ели и осины, светлые открытые болота-ягодники и бродил я по таким ягодным местам, радовался теплому летнему солнцу, первому осеннему туману, первому инею, радовался встрече с каждым зверем и спокойно шел от одного лесного болота к другому, от ручья к озеру, от озера к реке по старым и новым медвежьим тропам.

Но такое спокойствие пришло ко мне лишь в конце моего пути по тайге, а в начале дороги я все время помнил о своем оружии. Было у меня с собой и ружье, были и патроны, был и охотничий нож, и, провожая меня, мои друзья напоминали мне, что такой нож всегда должен быть под рукой на случай, если медведь кинется на меня...

Уезжал я из Москвы на поиски щук-громадин в конце июня. Добрался на поезде до первой железнодорожной станции Архангельской области, провел на карте прямую линию до города Повенца, Карельской АССР, и тронулся в путь, правда, не но прямой, а по наезженной проселочной дороге.

Лето стояло жаркое, сухое, неподъемный рюкзак, набитый до отказа всевозможным снаряжением, и дорога по взгоркам отнимали так много сил и заставляли так сильно потеть, что рубашку во время коротких остановок приходилось просто-напросто выжимать. Но вот дорога спустилась вниз, высокий, прямоствольный лес опустил на дорогу глубокую тень, и почти тут же у дороги открылось сначала небольшим заросшим заливом, а потом и широким плесом с темной водой озеро Глубокое.

Может быть, и прошел бы я в этот день еще километров десять — двенадцать, но первое северное озеро, встретившееся мне в пути, показалось таким тихим и таким приветливым, что очень скоро на берегу у самой воды поднялась в кустах моя палатка — моя первая стоянка на архангельской земле.

Вечером я варил уху. И почти тут же на дымок костра подошел к палатке человек. Как звали этого человека, я уже не помню, но весь наш вечерний разговор остался в памяти, как осталась для меня надолго первая белая ночь архангельского Севера.

Белая ночь... Она даже не белая, а прозрачная, голубоватая, в малиновых околышках зари. Заря, кажется, вокруг, и ее отгораживают от меня и от озера лишь резные елочки по берегам-холмам. Елочек по холмам много. У глубокой, молчащей какими-то своими тайнами вечерней воды костер. Огня почти не видно рядом с малиновыми облаками, вокруг только дым. Дым от комаров, что досаждают со всех сторон, дым для уюта и для первого здесь, на Севере, рассказа о медведях. Рассказывает мой гость:

— Человека наш медведь не боится, когда не досаждают. Бывает, и сам покажется, и к костру выйдет, будто ищет чего. Сидели мы как-то у костра вот так же. Котелок с ухой сняли, поужинали и чаю попили. И огня-то не осталось — уголья одни в костре. А он и пришел. Вышел он тихо, так, что и не слышали. Вышел из кустов и глядит на нас…

Помню, как поразило меня тогда то уважение, с которым рассказывал о медведе коренной лесной житель, охотник, рыбак. «Он», «медведь» произносилось величаво, почти торжественно.

— А ружья у вас были с собой? — спрашиваю я.

— Были. Трое нас было — у каждого по ружью.

— А почему не стреляли?

— А пошто стрелять-то? На мясо, что ль?.. Когда за лосем ходим, о мясе думаем, а за медведем — нет.

Мой гость скоро отправится на озеро, отведет от берега свой старенький плотик. Плот качнется, подтолкнет впереди себя воду. Потом в воду уйдет шест, и разойдутся от шеста мягкие, недалекие волны…

По озеру пошла уже легкая пугливая рябь то там, то тут. Рябь будто разбрасывается, собирается снова. Потом исчезает и появляется на новом месте. И эта рябь без всякого ветра. Так же без ветра двигается, живет вокруг нас и дым костра — полосы его мутного дыми тихо ложатся на воду, на плот, стоящий пока у берега, и куда-то плывут дальше...

Рябь по озеру — это следы сорожьих стай. А сорога — это плотва, та же самая плотва, что и под Москвой, только называют ее здесь по-другому: не плотва, а сорога. Большие стаи сороги-плотвы поднимаются из глубины озера к самой поверхности вслед за уходящим на короткий летний покой северным солнцем. Когда солнце совсем скрывается за тайгой и заря, кажется, вот-вот погаснет, рыба выплескивается уже по всему озеру и жадно хватает любую насадку. Скоро, совсем скоро, заметив новый огонек зари, стаи сороги западут, уйдут на глубину, в мох, в траву. Мой гость сегодня не охотник, а рыбак — он пришел ловить рыбу, но почему-то не торопится на воду.