Читаем Зазимок онлайн бесплатно

Молодость поколения, к которому принадлежит Михаил Годенко, прошла в суровых испытаниях войны. Восемнадцатилетним юношей, перед самой войной Михаил Годенко по комсомольскому набору отправляется служить на флот. Там, на кораблях Краснознаменного Балтийского флота, принимает он первый бой, отстаивая родную землю от нашествия фашистов, там, на море, и заканчивает войну. Потом учится в Литературном институте. Впервые произведения М. Годенко появляются в печати в 1942 году, а в 1956 году выходит в свет первая поэтическая книга писателя, принесшая ему славу незаурядного поэта.

Михаил Годенко долгие годы успешно работал в поэзии. В новом качестве, в качестве прозаика, он выступил впервые в 1964 году, опубликовав роман «Минное поле», получивший высокую оценку читателей и критики.

Новый роман Михаила Годенко «Зазимок» — это, в сущности, второе крупное прозаическое произведение автора. В чем же достоинства этой книги? Прежде всего в том, что в ней рассказывается о хороших советских людях, о трудной, мужественной, героической их жизни. Перед нами встает маленькое украинское село, приютившееся возле речки Салкуцы, «в жару чистой до синевы», а иногда «взболтанной телятами». Глазами четырех друзей-подростков — Микитки, Котьки, Юхима и Найдёна Будяка — видим мы, каким было их село еще до коллективизации; взрослеют парни, преображается и село. Писатель рассказывает о судьбах своих героев и в послевоенные годы, показывает, как изменилась жизнь родного села, вынесшего все тяготы тех незабываемых военных лет, и какими стали люди, пережившие фронт, плен, оккупацию.

Автор затрагивает отношение людей к земле, отношение крестьян к колхозу, к общественному труду, и вывод писателя верен — иного пути, кроме колхозного, у нашей деревни не было. И об этом не просто сказано, а подтверждено всем ходом событии, всем содержанием романа, судьбами героев.

Богатейшее знание деревенской жизни, знание материала, который использует автор, его любовь к земле очевидны и просматриваются почти на каждой странице романа.

как бы спрашивает нас писатель. И тут же поясняет:

И далее следует описание нехитрого крестьянского труда, полного романтики и величия. Сцены эти разнообразны — то в поле, то в колхозном амбаре, то дома — в хате или на огороде, — но в то же время они с одинаковой красотой и любовью, с одинаковой художественной убедительностью и силой выписаны автором. Они-то и создают целостность впечатления.

Как будто своей особой, неповторимой жизнью живет в романе «Зазимок» природа. И ключевая вода, и голубое с белыми облаками небо, и хлеба за околицей — все это так зримо видишь, будто оно в действительности окружает тебя. Это создает колорит произведения, его неповторимость, усиливает, подчеркивает реальность происходящих в нем событий. Веришь, что так оно и бывает все в жизни. А это уже немаловажно.

Мы отвыкли от книг, в которых описывается чистая, хорошая, разделенная любовь. Все реже и реже появляются такие книги. И тем ценнее роман Михаила Годенко, где раскрываются истоки этого благородного, возвеличивающего человеческого чувства.

Главный герой романа — Найдён Будяк, от чьего имени ведется повествование, постепенно и уже на всю жизнь влюбляется в Татьяну, Таньку-дурносмех — умную, смелую, трагически умирающую в самом расцвете лет. И зарождение любви, и сама любовь описаны трогательно и убедительно. Татьяна, умирая, просит назвать жеребенка Ожиной. И это звенящее слово — «Ожинка, Ожинка…» — как рефрен, как память о любимом человеке, затем проходит через все произведение.

Народная основа языка делает это произведение еще более ценным и в художественном и в идейном отношении.

Роман Михаила Годенко «Зазимок», несомненно, займет достойное место в ряду книг о советской деревне.

АНАТОЛИЙ АНАНЬЕВ

Правый берег реки — обрыв. Из расщелины бьет пупырчатая вода. Пожилые тетки набирают воду в бутылки. Омывают натруженные ноги.

И, поверьте слову, помогает. От всех болезней лечит. Стоит искупаться — любая болячка засохнет. А если посидишь в этой воде подольше, то и косточки размягчит. Рассказывают, один дедок приезжал сюда чуть ли не из самого Мелитополя. Скрюченный весь; ноги не гнулись, на костылях ковылял. А вот побанился в криничке, погрелся ее добрым теплом — хрястнул костыли о колено, отбросил обломки и пошел себе, как молодой господь.

Вот она какая, вода!

Пахнет по-своему, не так, как будничная. Вроде бы тухлым яйцом отдает или паленой серой немножко. Ее никто не пьет: ни зайцы, ни воробьи. Греться около — греются, а пить — ни-ни. Наш болгарин, что держит в излучине огород, попробовал было взять ее в трубы и пустить на грядки. Попробовал и раскаялся. Капуста враз пожелтела, а перец — тот вовсе упал с куста.

Одним словом, не простая вода. Нам она служит при любой погоде. Летом, в жару, она чиста до синевы, не то что взболтанная телятами наша речка Салкуца. Осенью мы опять лезем в чудную криницу. Зимой через края своей каменной ложбинки она выталкивает теплые струи. Струи сбегают по серым камушкам и, схваченные морозцем, застывают, образуя белую, словно бы молочную, дорожку, которая почти отвесно кидается к берегу Салкуцы и там, резко выровнявшись, выходит на гладенький темный ледок. Дорожка получается чешуйчатая, ребристая. Каждый новый толчок воды застывает над старым. Потому, когда летишь по дорожке вниз, коньки гулко стучат: «ту-ту-ту-ту» — и зубы отвечают тем же. До того стучат — скулы немеют!

Что и говорить, не каждому дано спуститься по ухабистой полоске склона на благополучный лед речки.

К делу приступаем с опаской. Микитка и Юшко ждут внизу. Мы с Котькой лезем по уступам до «гіркої води», то есть к самому источнику, вода которого действительно горькая.

Снизу посмеиваются:

— Найдён, прикрой уши валенком!

— Котько, не обчеши пузко!

В самом деле, узкая ледяная дорожка проходит по зарослям шиповника. Тут надобно беречься, чуть занесет в сторону — оцарапаешься. А то может на камни кинуть. Тогда как раз обчешешь пузко.

Долго решаем, кому лезть первому. Котька говорит мне обидные слова:

— Ты, сынок, еще маленький. Пойди мамкину цыцку пососи. А я зараз! — И ставит деревянный самодельный конек на желтовато-холодную дорожку.

Но я хочу быть первым. Дорого порой обходится мне эта привычка. Но ни один урок не впрок. Только бы выскочить первым — а там хоть солнце не свети. С плоского камня прыгаю на уклон, низко приседаю. Левый конек чуть впереди, правый — за ним. Густой ветер забивает дыхание. Щеки дрожат. В голове пусто. Сам себя не помню. Почувствовал, что рвануло в сторону. Видно, конек угодил в расщелину…

Меня спасло то, что я вовремя сумел подпрыгнуть, перевернуться через голову, поджать колени к животу, прижать лицо к коленям.

Вниз скатился комком. Если бы летел по-иному, никакая вода уже не поставила бы меня на ноги.

А хлопцам и горя мало. Падают со смеху.

Моя неудача только раззадорила Котьку. Кричит сверху:

— Эй, вы, кугуты, ось як надо!

Но чего-то медлит. Может, покрасоваться думает лишнюю минуту? Он действительно красив. Особенно если глядеть снизу, вот как я смотрю. Котька поднялся великаном. Криница за его спиной парует на морозе, играет густым дымком. Вписанный в белый дымок, стоит Котька в коротковатом замызганном кожушке. Кроличья ушанка сбита на левое ухо. Красив монгол!

Говязов по-уличному зовут монголами. Да они и есть монголы: скуласты, жилисты, приземисты. Котька — ну вылитый азиат. Попробуй с ним бороться «на пояса». Он тебя знаешь куда кинет? Лучше не лезь! И в драке лютый. Губы свои сплющит вареником, гнедые глазищи выкатит.

Вот он шевельнул ноздрями, свистнул коротко, словно плеткой по воздуху секанул, и полетел вниз коршуном.

— Отчаюга такой, а? — восхищается Микитка.

Юшко добавляет:

— Воны, монголы, таки!

Разгоряченный Котька хватает Юхимку за полу кацавейки, слепленной из материного казакина.

— Ходим, Юшко!

Юхимка отбивается, скривился как середа на пятницу.

— Та геть!.. Та не лезь!.. Та шо ты робышь!..

— Тю, заладил, як мала дытына… Ходим ты, Микито.

Микитка хитро прижмурился. Его продолговатое лицо с крупной родинкой на правой щеке становится от улыбки круглым.

— Ни-ни, Коток, я с мамкой не попрощался. А она наказала знаешь що? Як убьешься — домой не приходь. Гы-гы-гы!..

Все у него, черта, с присказкой, с ухмылочкой. Где у него правда, где брехня — не поймешь. Говорит одно, делает другое. Сказал «ни-ни», а сам полез вверх по ледяной дорожке, за Котькой.

Я иду за ними. У меня перед глазами синяя Микиткина «шинеля». Он ее так называет. Когда-то шинель висела на батьковых плечах. Теперь перешла к сыну, подрезанная, но все равно долгополая. Получил ее батько на почте, где он служит «листоношей» — листы-письма по хатам разносит.

Шинель цепляется за кусты. Останавливаемся.

Дальше — никто ни шагу: по обеим сторонам — кусты шиповника, а на них огненным пламенем горит ягода.

Ел ли кто из вас шиповник, прихваченный морозцем? Кто ел, тот поймет, что спешить нам сейчас некуда. От добра добра не ищут! Плод крупный, словно желудь. Кожа плода глянцевитая, мякоть под ней сладкая и расплывчатая, словно повидло.

Обычно, наевшись от пуза, набиваем шиповником карманы. Это девчатам на угощение. Угощаем их в основном «чесучими» зернышками. Тернешь по шее или сыпанешь за воротник — вот и почесываются на уроках. Особенно допекает девчат Юхим. Он это любит, обижать слабых. Хлебом не корми — дай только поизмываться. Схватит девчонку за руку, зажмет в своей и пытает:

— Любишь чи ни?

Что же ей, горемыке, остается, как не вопить, приседая до полу:

— Ой, люблю, люблю, Юхимко!

Юхим наш однокашник и ростом от нас вроде не отстает. Но по виду — чистый ребенок. Поначалу пихали в грудки:

— Куда оно лезет!

А он настырный, Юшко Гавва. Сопит да лезет.

— Куды все, туды и я!

Принялись мы за куст вчетвером. Точно зайцы, шевелим губами. Забыли про все на свете. Перед глазами только огненные пульки шиповника.

Осенью мы тоже бегаем до горькой воды, тоже карабкаемся на скалу, садимся в затишье и тоже пируем. На сей раз у нас кроличья еда — морковка. Честно сказать, дома ее — хоть отбавляй. Но там не тот смак. Там что — пошел, надергал, и все. Ни риску, ни отваги не требуется. Скучно. Здесь же — я тебе дам! Тут не просто надергал. Тут надо переправиться через холодную Салкуцу, выйти камышами к болгарину на огород, проползти на животе к грядкам, накопать… А чем накопаешь? Хоть бы палочка какая подвернулась, так нет же, чисто вокруг. Приходиться ковырять землю пальцами. Ногти в кровь изломаешь. А накопал — во что ее взять? За пазуху не положишь, потому что «гол как сокол». Одежонка на правом берегу оставлена. Хорошо, если захватил с собой картуз, — туда ее! Картузик на голову — и в обратную дорогу. Если же нет — беда. Приходится одной рукой держать морковные хвосты, другой грести. Зато уж если доберешься счастливо до теплой криницы — тут ты пан. Сидишь себе на плоской плите, греешься. Откусываешь хвосточек, а землицу, что прилипла к морковке, обчухиваешь о коленку и хрумаешь себе, словно кусок сахару.

Вот только Юхимка вносит досаду. Канючит всегда:

— Хлопцы, да-а-айте морквы!

Я не выдерживаю нуды:

— Ты же был с нами, чи не мог накопать?

— Да-а-а!.. Як вы сразу побежали.

— Бургарин же свистел! Не чув?

— Чув. Но разве сразу и тикать?..

Котька вмешивается:

— Оставь его, Дёнка. Чтобы Юхима перебалакать, надо гороху наесться.

Микита поглядывает на нас, усмехается, словно мудрец. Небось думает: «И охота им лаяться».

У горькой криницы тепло в любую погоду.

Река наша рыбой не богата. Но раков — только бери! Иные дядьки по мешку нагребают. Кто привяжет улежалую ворону — они и лезут на душок. Другие бреднем берут. Ходят попарно, метут сетью илистое дно. Смотришь, и насобирают всякой всячины: там и себельки, и ракушки, и лягушата. Но гуще всего, конечно, раков. Всяких тебе размеров: и крохотных, и таких, что глядеть страшно. Трепыхают хвостами, зевают клешнями — палец не суй!

Но не каждому раки по нутру. Мой отец глядеть на них не может. Все-таки однажды мать упросила его пойти за раками. Нашел он себе напарника. Двинули на зорьке. Вернулся скоро. Ругается.

— Бач, раков ей захотелось. Подолом пойди налови! — Кричит, а сам зубами лязгает: и холод, и злость его разбирают.

Оказывается, напарник наткнулся босыми ногами на конский череп. Ну, поднял, конечно. А в той костяной хатке раки кишмя кишат! Вытряхнул он их в общую сумку. Батько мой, Тимофей, брезгливый и, понятно, стерпеть такое не смог. Как был он в засученных выше колен подштанниках, так и подался домой. Добро, хоть портки не забыл прихватить. В руках принес.

Мы, пацаны, ловим раков проще всех: голыми руками. Придерживаясь за веточку, подбираешься к местам, где берег повыше, поотвесней. Там, на уровне воды, темнеют «печеры». В тех «печерах» дремлют раки. Складываешь ладонь лодочкой и туда ее, в черную нору. Делаешь вид, будто тебе и в самом деле море по колено. Пошла рука, пошла. Вот уже по локоть, вот и до плеча доходит, а «печере» ни конца, ни края. Потом что-то холодное как обовьется. Выхватываешь руку на свободу, а на ней — крапчатым жгутом гадюка!..

У страха глаза велики. На самом же деле это не гадюка, а уж, существо мирное, и, говорят, весьма полезное. Одеревенев от ужаса, машешь рукой так, что гад ползучий улетает за дальний лозняк.

Хлопцы спешат осведомиться:

— Не шпыгонула жалом?

Если да, повыше укуса наложат жгут из Микиткиного витого пояска. Юхим припадет к ранке толстыми щекотливыми губами и всю заразу вытянет начисто.

Он любую змею схватит за головку, придавит, чтобы пасть разинула. Затем сунет ей в зубы палочку. Змея ужалит палочку, выльет на нее отраву — и уже не страшно. Хоть пускай ее за пазуху. Юхим пускал. Белел весь, замечали, но пускал.