Читаем Заслон (Роман) онлайн бесплатно

Серебряной стрелой, пущенной из тугого лука Тукурингры, мчится полноводная Зея и с размаха врезается в темный и ленивый плес Амура. Удар так силен, что Амур, дрогнув, резко отклоняется к югу и долго течет потом в чуждых ему берегах, не поддаваясь очарованию дерзкой незнакомки и не спеша смешать столь различные воды. А мятежная Зея, достигнув цели, становится вся доверчивость и нежность, смирение и покорность, пока ее ледяные, постепенно бронзовеющие струи не растворятся в его могуществе и тепле.

С незапамятных времен селились по берегам Зеи и ее притоков простые бесхитростные племена, занимавшиеся хлебопашеством, охотой и рыбной ловлей.

Куда ушли эти люди? Ни камня, ни ямки не осталось в устье Селемджи от богатого и щедрого города Молдокита. Молчаливо хранят свою тайну заросшие травой и полусравнявшиеся с землей рвы и валы Чигиринского городища, на краю солнечной долины, врезанной в раму двух могучих рек и цепи невысоких белых гор.

По Зее (Джи) спускались на Шилькар (Амур) кочи Василия Пояркова. Ставил в ее устье городок Ерофей Павлович Хабаров. Спустя два века сплыли вниз по Амуру пятьдесят забайкальских казаков под командованием сотника Травина и поставили Усть-Зейский пост. Двадцать шесть из них отдали богу душу в первую же зимовку от бескормицы и цинги. По весне прибыл в новый пост генерал-губернатор Восточной Сибири граф Муравьев, выбранным казаками местом остался недоволен. Отъезжая, переименовал пост в Усть-Зейскую станицу, наказав рубить дома на три версты ниже, на месте своей бывшей ставки. И начался на Амуре «великий сплав» пионеров и первооткрывателей его несметных богатств. А когда вдоль зеленой релки вытянулись цепочкой первые бревенчатые строения, переименовали станицу в Благовещенскую, и вскоре повысилась она рангом — стала городом Благовещенском.

Года за два до этого, в далекой от здешних мест Таврии, красивые и гордые люди, внешним обликом напоминавшие древних эллинов, отказавшись поклоняться «деревянному богу», побросали в огонь иконы, перестали ходить в церкви, пить вино, есть свинину и соблюдать посты. Дело о вероотступниках дошло до Священного Синода. Новая вера получила наименование «молоканской ереси», а ее последователи за свое вольнодумство были приговорены к высылке в малонаселенные края. Старики, бывало, потом шутили, что «ехали, мол, сначала на волах, потом на верблюдах, а там уж добирались на комарах».

В сопроводительной грамоте значилось: «…и поселить тех сектантов на десять верст выше устья Зеи, вдали от прочих людей». Оставив забайкальцев на левом берегу Амура, чиновник приказал выходцам из Таврии строиться на правом берегу Зеи.

Казалось, на том и закончилась месть «деревянного бога». Земли молокане получили много. Зеленым бархатом стлались между рекой и сопками бескрайние заливные луга. Назвав будущую деревню Астрахановкой, тавричане, не теряя времени, начали ставить мазанки и дома.

А забайкальские казаки жить в новом городе отказались сами, поднялись верст на восемь вверх по Амуру и положили начало хутору, названному ими Верхне-Благовещенским.

Новый же город рос себе да рос. К началу двадцатого столетия были в нем церкви и школы и был первый поэт, казачий офицер Леонид Волков, посвятивший Благовещенску песню, которую пели все, от мала до велика, не слишком вдумываясь в значение слов:

В городе селились штрафные солдаты, сектанты и старообрядцы, административно-ссыльные — до дна испившие чашу горечи Сахалина и Кары, уволенные в запас нижние чины и офицеры, искалеченные защитники Порт-Артура. «Грех по дороге бег да к нам забег», — шутят эти люди, но от города, ставшего для них второй родиной, они ждут не только пристанища, а и счастья.

Но немало оседало здесь и накипи, темного элемента, вошедшего в историю города под выразительным наименованием «амурских волков».

Металась на полунощных улицах благовещенская леди Макбет — Юдиха и творила леденящие кровь дела: гибли целые семьи. Золотая горячка туманила головы, вкладывала в руки отточенный нож, «фомку» и отмычки, выводила на темную дорогу — веселись, душа, ищи свой фарт! Что ни утро — находили по городу убитых и ограбленных.

Но не тугая мошна и не «амурские волки» определяли лицо города. В девятьсот пятом году бастовала в Благовещенске почтово-телеграфная контора. Первый казачий съезд требовал упразднения казачьего сословия. Только все осталось по-старому, если не считать, что шестьдесят участников забастовки и делегатов съезда предстали перед судом и одни из них были приговорены «к лишению всех прав и бессрочной ссылке», а другие пошли на каторгу. Первые, еще бескровные жертвы…

Военный генерал-губернатор Путята, подытоживая происходившие в Благовещенске революционные события, в конце 1905 года пишет:

«Годами накопилось много лиц, принадлежащих к интеллигентным слоям общества, сумевших создать себе некоторое обеспеченное положение, благодаря легкости устроиться не только на частной службе в банках, конторах, на приисках, в пароходных обществах, но и на правительственной службе в других, кроме министерства внутренних дел, ведомствах. Такие лица не прекращали связи с революционными организациями России, причем Томск и Иркутск служили связующими пунктами».

Путята не ошибался. Благовещенский Союз прогрессивных групп, куда входили представители от партий социал-демократов, социалистов-революционеров и либералов, возглавляли врач Дацков, административно-ссыльный студент Зеленский, агроном Людевиг, зубной врач Рошковская, фармацевт Руфин, преподаватель Духовной семинарии Алексеевский и машинист парохода Рихтер. Этот состав «прогрессистов», без лишних слов, свидетельствует о том, что промышленность в городе еще неразвита и пролетариат разрознен.

Тавричане меж тем обжились над Зеей. Быстро смекнув выгоду соседства с пограничным городом, они стали снабжать воинские части сеном, поставлять обывателям дрова. В зимнее время занимались извозным промыслом — водили обозы на прииски. Отовсюду шла копейка! Богатели, отстроили молитвенный дом и школу. На месте мазанок ставили каменные дома. Приняли «в общество» единоверцев из Самарской губернии, без этого было не обойтись, того и гляди все бы перероднились. Смешалась южная горячая кровь с кровью степенных, рослых волгарей. Народилось новое племя — амурцы, отчаянные охотники и рыболовы.

Сыновей и дочек, не крестьянской стати и красоты, молокане старались протолкнуть в гимназии и реальное, Коммерческое училище и Речное. Гордились, что их односельчанин Гриднев заимел на въезде в Астрахановку собственный винокуренный завод и переселился в город… Значит, если при деньгах, не было им теперь уже ни в чем помехи.

В одном были упрямы бородачи: колодцев не рыли. От каждой усадьбы первого порядка спуск к Зее: деревянная лестница, с бесчисленным количеством крутых и узких ступеней. Горделиво закинув головы, с коромыслами на плечах, вышагивали по тем ступеням деревенские красавицы. А когда обосновалась в Астрахановском затоне военная флотилия, высматривали на тех ступенях бравые матросы себе по сердцу невест.

Железнодорожная ветка, что пролегла с годами чуть западнее селения, тоже пришлась на пользу: зятья и молодь, отойдя от крестьянства, могли зашибать немалую деньгу и опять-таки несли не из дома, а в дом. Сидели молодые астрахановцы на складах и в конторах, бороздили на судах Амур от верховьев до самого Николаевска, поднимались по Зее в приисковые районы к городу Зее и Дамбукам.

А со стороны Благовещенска подступали уже к Астрахановке спичечная фабрика, городская бойня да летние дачи — терема толстосумов-золотопромышленников и других предпринимателей и дельцов. В сопках же обосновались не то хутора, не то усадьбы, а по-местному заимки, Шадринская и «Беркутово Гнездо». Война с германцем чуть задела Астрахановку, повыхватывала из-под родимых крыш десяток-другой молодых парней, но урона большого не причинила. В марте восемнадцатого, когда зажиточный казак хутора Верхне-Благовещенского, бывший прапорщик, бывший член Государственной думы, бывший школьный учитель и правый эсер в настоящем, ставший неведомыми путями наказным атаманом Амурского казачьего войска, Иван Михайлович Гамов возглавил в городе контрреволюционный мятеж, попала неприметная Астрахаиовка на страницы истории. А дело это начиналось так.

— Дай-ка я, — сказал Алеша.

— Я и сам с усам! — А ну отойди, — огрызнулся Евгений и затоптался у порога, пытаясь развязать прихваченный мерзлым шпагатом, залубеневший на морозе куль.

— Полоснул бы ножом, только и делов, — посочувствовал Евгению, видя, как тот припал к узелку зубами, медноволосый смешливый богатырь. — Или тебе веревочку жалко?! Жила…

— Жалко, — подтвердил Евгений с досадой.

Несмотря на ранний час, казарма была полна деловитой суеты. Матросская братва брилась, перебирала пожитки в сундучках. Кто-то сидел у стола, под приспущенной с потолка электрической лампочкой, заслонившись газетным листом. Рядом латали изношенную тельняшку и толстый, домашней вязки носок.

Потрескивая, разгорались печи. За изузоренными морозом окнами, за черными деревьями, за кудрявыми дымами заводской и мельничной труб, над устьем Зеи разливалась широким потоком неяркая малиновая заря.

Подхватив туго набитый мешок, Евгений вывалил улов прямо на пол и, посмеиваясь, отошел в сторонку. Матросы загоготали, повскакали с мест, кто с намыленной недобритой щекой, кто с распяленным на руках клешем.

— Гляди, сом! Широченный, что подошва сапога…

— Сазан-то, сазан, весь светится, будто из серебра литой!

— Чудак! Это не сазан. Амуром белым рыба прозывается.

— Сам ты амур белый! Выдумает же человек…

В веселых пререканиях и толкотне только Алеша и заметил, как неслышно распахнулась дверь и в казарму вошел плотный человек в желтом дубленом полушубке с заиндевелым воротником. Отогнув этот воротник и обмахнув крупное лицо и усы клетчатым платком, он потянул с головы треух и спросил густым, приятным баском:

— Не признаете, товарищи?

Медноволосый матрос, только что рьяно толковавший про белого амура, шагнул ему навстречу, пытаясь получше разглядеть, и удивленно воскликнул:

— Федор Никанорович?! Милости прошу к нашему шалашу!..

Оттесняя медноволосого, раннего гостя окружили со всех сторон с возгласами, в которых сквозило почтительное удивление, малосвойственное этим людям:

— Товарищ Мухин! Да как же это вы, не предупредивши?..

— А зачем предупреждать? — ответил вопросом на вопрос председатель Амурского исполкома. — Ну, здравствуйте, товарищи!

Ему ответили дружным хором, приняли от него полушубок, подвели к столу и усадили. Крышки сундучков захлопывались, их торопливо заталкивали под койки, оправляли постели. Матросы, успевшие натянуть форменки, рядком усаживались на длинную скамью. Празднично заголубели мытые-перемытые в щелочах гюйсы. Засияли молодые улыбки и глаза.

— Экое племя, — любовно усмехнулся Мухин, закуривая трубку, и сказал, как бы продолжая давно начатый разговор: — Посоветоваться нам нужно, ребята! Белые в городе зашевелились.

— С чего бы это? — поинтересовался, примащиваясь на корточках у самого порога, медноволосый.

— Не перебивай, Померанец! Дай человеку высказаться, поймешь все и сам.

— Д-да… зашевелились они, — Мухин глубоко затянулся и, весь окутавшись едким махорочным дымом, пояснил: — Сладкой их жизни подходит конец, вот с чего.

Матросы загалдели вразнобой:

— А что им делается? И дома щи с наваром едят, и в «Чашке чая» голых дамочек не натощак слушают! А в ресторане «Афины»…

Мухин поднялся, положил на край стола трубку, оперся на него обеими руками и, зорко вглядываясь в молодые загоревшиеся лица, невесело усмехнулся:

— Знаю, как у нас, так и у вас негусто хлебово, да и жиру поверху плавает небогато. Разве что Зея порой выручает, — он повел взглядом в сторону уже прикрытой мешком рыбы. — Верно я говорю?

— Да чего уж там… Жалобиться не жалобимся, а без рыбки-то подтянули бы пояски.

— Вот то-то и оно. А причина? А суть? Давайте-ка попытаемся разобраться вместе. Начнем не с царя-косаря и царицы-чечевицы, а с текущего момента… — Он умел разговаривать с самыми различными людьми, этот недавний монтер Мухин. Потирая прочерченный резкими морщинами лоб, он продолжал: — Украдено в ночь на тридцатое января из продовольственной управы 362 тысячи народных денег? Украдено! В феврале прибрали чьи-то руки с линии железной дороги пять тысяч пудов закупленного в Монголии мяса? Прибрали, да и спрятали так, что днем с огнем не сыщешь! А добрые дяди из земства только руками развели: «Что, мол, с воза упало, то пропало…»

— Да неужто управы на них нет?! — возмутился Евгений и глянул на младшего брата: «Вот, мол, слушай да на ус мотай!»

— Управы на них не было, потому что они сами были управой, — резанул ребром ладони воздух Мухин, — Но это еще были цветики, товарищи, а к середине февраля и ягодки подсозрели, да еще какие! На главной улице Благовещенска обосновалась банда черносотенцев. Оказывается, и на то была божья воля! Городской голова Прищепенко, бия себя в грудь, клялся, что хозяин хазы Белокопытов — чище горного хрусталя! Не поверили мы, копнули поглубже, а у него, этого белокопытого ангела, в подвале оружие, целый склад патронов.

— Подзапаслись, значит!

— Да что, товарищи, автомобилями раздобылось офицерье!

— Ото гады! Не в оловянные солдатики, видно, собирались играть!

— Как схватили мы их за руку, покочевряжились сначала они, а потом взахлеб стали каяться. Вооруженное восстание готовили они, с дымом, с кровью… — Лицо Мухина побагровело. Ему подали кружку с водой. Мухин жадно глотнул раз-другой, и голос его посвежел: — Ну дали мы тому голове по шапке. А дальше что?

— Гнать всю учредиловку нужно в шею!

— Буржуй буржуйке из собственного интересу завсегда поможет, а с трудящего при таких порядках последние портки слетят!

— Портки, брат, дело наживное. Головы, как кавуны, полетят, а их опосля к телу не пришьешь!

— Верно, товарищи, — подтвердил Мухин. — Сейчас, как вам известно, проходит Четвертый областной крестьянский съезд. Делегаты съезда наказы своих односельчан привезли. Люди в разных концах области живут — одинаково мыслят: в один голос требуют упразднить областные земства и передать всю власть Советам. Об этом на съезде который уже день речи идут и решения принимаются.

— Все за? — живо поинтересовался Померанец.

Мухин повертел в пальцах потухшую трубку.

— В день открытия мы объединенное заседание провели делегатов съезда и депутатов Совета рабочих и солдат нашего города. Двести семьдесят четыре человека проголосовали за то, чтобы власть в городах и селах области была передана Советам. Казачество будет решать этот вопрос на своем войсковом круге. Ну а шестеро, — он усмехнулся в густые усы, — воздержались!

— Только-то…