Читаем Замок скрещенных судеб онлайн бесплатно

В чаще густого леса стоял замок, где находили приют путники, застигнутые в дороге ночью: рыцари и дамы, царственные особы и их свита, бедные странники.

Я пересек скрипучий подъемный мост. Сполз с седла в темном внутреннем дворе. Безмолвный грум принял моего коня. Я задыхался и едва держался на ногах; после того, как я вошел в лес. на мою долю выпало так много злоключений, неожиданных встреч, опасных поединков, что теперь я думал только об отдыхе и ни о чем другом.

Я поднялся по лестнице и оказался в высокой просторной зале Множество людей – несомненно таких же. как я. случайных постояльцев, проделавших такой же путь сквозь лес – сидело за поздним ужином вокруг освещенного канделябрами стола.

Когда я осмотрелся, мною овладело странное чувство, или, скорее, два различных чувства смешались в моем разгоряченном и уставшем мозгу. Похоже было, что я оказался при пышном дворе, хотя подобного нельзя было ожидать в таком захолустье. Богатство ощущалось не только в дорогой обстановке, чеканной серебряной посуде, но также в изяществе и непринужденности манер собравшихся за столом. В то же время во всем царили случайность, некая дисгармония, если не сказать странность, как будто то был не рыцарский замок, а заезжий постоялый двор, где незнакомые люди проводят одну ночь и где, учитывая обстоятельства этого вынужденного общежития и дискомфорта, строгие правила этикета, которыми руководствуются в привычной среде, ослабевают, а значит, людям вполне простительно и более свободное, раскованное поведение. Оба противоречивых впечатления могли, однако, быть объяснены двумя причинами: либо замок, годами посещавшийся лишь случайными путешественниками, в конце концов выродился в постоялый двор, а сеньор и его дама опустились до содержателей обычного трактира, либо же трактир, подобный тем, что всегда можно увидеть в окрестностях любого замка и где кнехтам и рыцарям подают стаканчик-другой, вторгся в древние благородные залы давно покинутого владельцами замка, водрузил там деревянные скамьи и бочки, и былая пышность этих помещений, равно как и приезды высокородных постояльцев, придали заезду неожиданное благородство, достаточное, чтобы вскружить головы хозяину и хозяйке, поверившим, что они истинные аристократы, содержащие блестящий двор.

Эти мысли, сказать правду, занимали меня лишь мгновение; гораздо сильнее было чувство облегчения от того, что я оказался целым и невредимым после своих приключений и попал в такое избранное общество Мне не терпелось завязать беседу с моими соседями (следуя поощрительному кивку мужчины, показавшегося мне сеньором замка – или трактирщиком – я сел на свободное место) и обменяться с моими попутчиками историями пережитых приключений. Но за столом никто не проронил ни слова. Когда кто-либо из гостей желал попросить соседа передать ему соль или имбирь, он делал это жестом, и жестами он обращался к слугам, понуждая их отрезать кусок пирога с фазаньим мясом или долить в бокал вина.

Я решил нарушить молчание, которое счел следствием усталости после тягот долгого пути, и уже собрался разразиться громогласным восклицанием, наподобие: «Доброго здоровья!», или: «Приветствую вас!», или: «Чертовский ветер…», но ни звука не сорвалось с моих губ Перестука ложек, звона кубков и посуды было вполне достаточно, чтобы убедить меня, что я не оглох: я мог только предположить, что внезапно онемел. Мои сотрапезники также ели молча, беззвучно шевеля губами; было очевидно, что после столь трудного пути через лес каждый из нас лишился дара речи.

Когда же наш ужин так и завершился в полной тишине, которую звуки, издаваемые при еде и питье, не делали привлекательной, мы остались сидеть, смотря друг другу в лицо, мучаясь тем, что не в состоянии обменяться впечатлениями о своих приключениях. В эту минуту на только что прибранный стол мужчина, казавшийся владельцем замка, положил колоду игральных карт. То были карты таро, крупнее тех, что используются д. ля обычных игр или употребляются цыганами для гадания, но все же на эмалях этих драгоценных миниатюр можно было различить те же фигуры. Ко роли, Королевы, Рыцари и Пажи представляли собою молодых людей, одетых изысканно, как будто для княжеского праздника; двадцать два Главных Аркана казались гобеленом придворного театра, а Кубки, Монеты, Мечи, Палицы светились, как изукрашенные завитками и арабесками геральдические эмблемы.

Мы стали раскладывать карты на столе изображениями вверх, придавая им либо то же старшинство, что и в игре, либо толкуя их буквальные значения, как в гадании о судьбе. И все же никто из нас не желал начинать игру и еще менее того – вопрошать о будущем, поскольку мы были как бы лишены всякого будущего, случайно собравшиеся вместе пленники путешествия, все еще не завершившегося. Но в тех картах таро было нечто, что не позволяло нам оторвать глаз от этих вызолоченных фрагментов мозаики.

Один из гостей сгреб разбросанные карты, оставляя значительную часть стола свободной, но не собрал их в колоду и не стал тасовать; он взял одну из карт и положил ее перед собой. Мы все заметили сходство между ним и изображением на карте и решили: при помощи карты он хотел сказать «Я» и собирался рассказать свою историю.

Представляя себя в образе Рыцаря Кубков– розовощекого златокудрого молодца, красующегося на коне в ярко расшитом плаще и предлагающего, подобно волхвам, дар в простертой руке, – наш компаньон, вероятно, желал поведать нам о своей состоятельности, о наклонностях к роскоши и расточительности, но вместе с тем и о склонности к рискованным приключениям, вызываемой, однако, более любовью к позе, нежели истинно рыцарским нравом.

Этот статный молодой человек сделал жест, как бы требуя нашего внимания, а затем начал свой молчаливый рассказ, разложив на столе в ряд три карты: Короля Монет, Десятку Монет и Девятку Палиц. Скорбное выражение лица, с которым он бросил первую из карт, и радостный взгляд, с которым он открыл следующую, казалось, должны были поведать нам, что после смерти отца (Королем Монет оказался персонаж более пожилой, чем иные, к тому же благородного вида) наш молодец стал обладателем солидного наследства и немедленно отправился странствовать. Мы уверились в этом, глядя на жест, с которым он бросил Девятку Палиц, напомнившую нам – связками ветвей, простертыми над раскиданными то здесь, то там листьями и дикими цветами – о только что преодоленных лесных дебрях. (В самом деле, если присмотреться к карте попристальнее, вертикальная палица, пересекающая все иные, наклонные, предполагала мысль о дороге, углубляющейся в чащу леса.)

Таким образом, это могло быть началом истории: рыцарь, едва узнав, что отныне обладает средствами, которые дают ему возможность красоваться при великолепнейших дворах, с кошельком, до краев полным золотых монет, отправился в путь, дабы посетить наизнаменитейшие замки соседнего королевства, возможно, не без мысли добыть себе супругу из доброго семейства. С этими мечтами он вступил в лес.

К выстроенному ряду карт была добавлена еще одна: Сила. В нашей колоде этот Аркан был представлен в виде вооруженного дикаря, чьи недобрые намерения недвусмысленно обозначались его свирепым видом, занесенной в воздухе дубиной и тем, как жестоко, одним точным ударом, был сбит наземь лев, словно какой-нибудь кролик. История была вполне прозрачна: в чаще леса на рыцаря напал лютый разбойник. Наши худшие предположения нашли подтверждение последовавшей затем картой, Двенадцатым Арканом, известным как Повешенный, на которой изображен человек, подвешенный вниз головой за одну ногу. В нем мы узнали нашего белокурого молодца; разбойник обобрал его до нитки и оставил висеть вниз головой, привязав к ветви дерева.

Мы вздохнули с облегчением, увидев Аркан Сдержанность, положенный на стол нашим товарищем с выражением благодарности на лице. Из этого мы заключили, что подвешенный человек услышал звук приближающихся шагов и заметил идущую по лугу деву, возможно, дочь лесника или пастуха – икры обнажены, в руках два кувшина, – без сомнения, возвращающуюся от родника. Мы были уверены, что подвешенного за ногу человека освободит и вернет ему естественное положение это невинное дитя лесов. Когда же мы увидели брошенного Туза Кубков с изображением фонтана, струящегося среди цветистых мхов и шелестящих крыльев, мы почти услышали журчание близкого источника и тяжелое дыхание человека, склонившегося над ним, дабы утолить жажду.

Но, несомненно подумали некоторые из нас, есть источники, глоток воды из которых только разжигает жажду вместо того, чтобы утолять ее. Можно было предсказать, что как только рыцарь оправился от головокружения, между молодыми людьми возникло чувство, выходящее за пределы благодарности (с его стороны) и сострадания (с ее), и что чувство это – благодаря покрову леса и темноты – нашло скорейшее выражение в жарких объятиях на пышном лугу. Не случайно же следующей картой была Пара Кубков, изукрашенная свитком, гласившим: «Любовь моя» и расцвеченная незабудками: несомненное указание на любовное приключение.

Все мы, в особенности дамы, готовились насладиться продолжением нежной истории, как рыцарь положил еще одну из Палиц – Семерку, на которой среди темных стволов деревьев можно было разглядеть его блеклую удаляющуюся тень. Мы не обманулись: случилось нечто обратное ожиданиям дам. Бедная девушка! Пасторальная идиллия была мимолетной; сорвав луговой цветок и тут же бросив его, неблагодарный рыцарь даже не оглянулся на прощанье.

Стало ясно, что начинается вторая часть истории, происшедшая, возможно, некоторое время спустя. Действительно, рассказчик начал составлять новые карты в иной ряд, левее первого; он положил сперва две карты: Императрицу и Восьмерку Кубков. Неожиданная перемена картины на мгновенье смутила нас, но вскоре пришла разгадка и, полагаю, стала очевидной для всех: рыцарь в конце концов обрел то, что искал – богатую невесту знатного рода, подобную той, что видели мы изображенной на карте – увенчанную короной, с фамильным гербом и постным выражением лица, к тому же много старше его, в одеянии, сплошь вышитом соединенными кольцами, как будто призывающими: «Женись на мне, женись на мне». Призыв, вскоре услышанный, поскольку Кубки подразумевали свадебное пиршество, с двумя рядами гостей, чествующих молодых, сидящих в конце стола, украшенном гирляндами.

Следующая карта, Рыцарь Мечей, изображенный в боевых доспехах, сообщал о неожиданном событии: либо конный гонец ворвался на торжество, неся тревожную весть, либо сам жених покинул свадебный пир, торопясь во всеоружии в лес на некий таинственный вызов, либо же, что также вероятно, произошло и то и другое: жениху сообщили о неких непредвиденных обстоятельствах, и он тотчас облачился в доспехи и вскочил в седло. (Умудренный прошлым опытом, он теперь и шагу не ступал, не облачившись в броню с головы до пят.)

В нетерпении мы ожидали более определенной карты, и тут последовало Солнце. Художник изобразил дневное светило в руках бегущего ребенка или, скорее, летящего над просторным и разнообразным пейзажем. Толкование этой части повествования не было однозначным и простым. Это могло означать: «Был ясный солнечный день», и в этом случае наш рассказчик попусту растрачивал карты, сообщая нам несущественные детали. Но, возможно, аллегорический смысл изображения менее всего должен был совпадать с его буквальным прочтением: поблизости от замка, где праздновалась свадьба, было замечено полуголое дитя, и жених покинул пир, чтобы поймать мальца.

Вместе с тем, нельзя было не заметить и того, что нес ребенок: этот лучистый лик мог содержать разгадку. Взглянув еще раз на карту, которой наш герой представил себя в начале рассказа, мы вспомнили вышитые на его плаще в час сражения с разбойником солярные символы: возможно, тот плащ, забытый рыцарем на лугу, где встретил он свою быстротечную любовь, был носим ветром по окрестностям, подобно воздушному змею, и рыцарь преследовал мальчишку с тем, чтобы вернуть плащ, либо же просто из любопытства – узнать, чем все закончилось. Все это могло, так или иначе, связать воедино плащ, ребенка и девушку из леса.

Мы надеялись, что на эти вопросы даст ответ следующая карта, и когда увидели, что то было Правосудие, то убедились, что в этом Аркане, представлявшем не просто женщину с мечом и весами, как в обычной колоде таро, но также изображение атакующего всадника (или амазонки) в броне на заднем плане (либо, в зависимости от того, как посмотреть, на тимпане над главной фигурой), – содержался богатейший смысл. Мы могли только гадать. К примеру: когда рыцарь был уже недалек от того, чтобы поймать ребенка с плащом, преследователь обнаружил, что незнакомый рыцарь, вооруженный сверх всякой меры, стоит у него на пути. Что могли они сказать друг другу? Быть может, «Кто таков?»

И незнакомый рыцарь поднял тогда забрало, открыв лицо, в котором наш компаньон узнал деву, что спасла его в лесу, ныне решительную и спокойную, с тенью загадочной улыбки на устах.

– Чего же ты хочешь от меня? – должно быть, спросил ее рыцарь.

– Правосудия! – отвечала амазонка. (Весы, в самом деле, предполагали такой ответ.)

По зрелом размышлении, однако, мы решили, что встреча могла произойти так: ища правосудия, всадница (фигура на тимпане) ₍появилась из леса и воскликнула: «Стой! Знаешь ли ты, кого преследуешь?»

– Кого, ради всего святого?

– Твоего сына! – отвечала женщина-воин, подняв забрало (фигура на переднем плане).

– Что же могу я сделать? – спросил, должно быть, наш герой, охваченный внезапным и запоздалым раскаянием.

– Встреть же Господний суд! (весы) Защищайся! – с этими словами она (меч) обнажила свой меч.

«Сейчас он расскажет нам о поединке», подумал я, и точно: карта, брошенная в это мгновение, оказалась звонкой Парой Мечей. Изодранные в клочья листья, виноградные лозы, обвившие два клинка. Безутешный взгляд рассказчика на эту карту не оставлял сомнений в исходе: его противница оказалась закаленной фехтовальщицей; настал его черед лежать среди травы, истекая кровью.

Но вот он приходит в себя, открывает глаза и что же видит? (Мимика рассказчика, сказать правду, несколько чрезмерная, приглашала нас ждать следующей карты как откровения.) Папесса, таинственная, похожая на монахиню фигура в короне. Избавление пришло от королевы? Его глаза, глядящие на карту, были полны страха. Ведьма? Он поднял руки в скорбном жесте, исполненном истинного ужаса. Высшая жрица тайного кровавого культа?