Читаем Залив 9/8 онлайн бесплатно

Браузер заработал. Как надо, а не как модно.

Я посмотрел в окно. Наконец-то пошел дождь.

До ада было недалеко — настолько, насколько может представить себе еще не почивший. Все было очень неплохо — лениво падающие капли, трудолюбиво работающая электропечка (в июне, ну да что ж взять с этого невнятного климата). Было почти уютно.

Окно, обрамленное белым — тоже мода, и я подвержен моде, нет, это просто привычка — выходить под дождь; похоже, я потерял возможность выходить куда-то там еще, более того, опасаюсь даже просто находиться на лестничной площадке. Предпочитаю не заниматься саморекламой. Трусость, говорите? А вы пообщайтесь с моими соседями. Интеллигенты.

Я уже в который раз исследовал путь автобуса. Ладно б один путь-дороженьку. Это еще можно стерпеть. Но у метро нужно делать пересадку.

Эх, надоело, братцы. Надоело. Сказал бы и покрепче словцо, но вот, сижу тут, на клавиши нажимаю, приняв благопристойный вид.

В плеере поет Брегвадзе. Успокаивает нервы. Кому-то нервы успокаивает Бетховен, кому-то Малер, кому-то, даже страшно подумать, Моцарт. Вообще Моцарт — на все случаи жизни, так я считаю. Какой же это был кайфовый чел, в смысле клиент, с которым у меня давеча вышел разговор (а дождь все знай работает, что просто прекрасно). Моцарта, говорит, хочу! Ладно, будет вам Моцарт, думаю…

Устал. Устал. Славно, что идет дождь. Он расслабляет. Солнце утомило. Да задрало оно вообще. На кой хрен это ваше солнце.

Дождь. Как хорошо, когда он не крупный, но и не мелкий, типа мороси — дождь, капли которого выглядят увесисто, долбят тебя по башке — не на манер китайской пытки, а так, с некоторой любовью, что ли.

Маршрутка. Хомячкобус. Плеер, психоделическая машинка, помогает тебе. Еще немного, и начнешь на нее молиться. Дряни. Почему не поехал на электричке? Здесь гадко. Гадко потому, что здесь гадко всегда. Тут другие люди. И все здесь не так. Даже питие пива выглядит чем-то непристойным. Детишки, разувшись, насилуют нечто надувное. Я проезжаю, мне не нравится шоу. Похабщина какая-то. Блин. Это чудовище едет. Достало, братцы.

Триста двадцать, таков битрейт жизни. Ты задыхаешься: атмосфера лишена кислорода. На тебя постоянно орут. Ты всегда виноват. Хочется просто звездануть кому-нибудь из них хорошенько. При всей доброте и любви к так называемым людям.

Да будь они прокляты. Сволочи. Вот пишу всякую муйню, топчу батоны — почему? Мне просто хочется вылить свой гной. Мерзавцы. Любовь засношала.

Дерьмо мыслишка? С ней и приехал домой (были, впрочем, и приключения, но о них рассказывать просто в лом).

Случилась авария. Давно ожидал чего-то подобного. Что ж, рано или поздно это должно было произойти.

Очень хотелось спать. Позволять бессоннице заниматься тобой на третьем десятке вполне нормально, даже поэтично, на четвертом спорно, а уж на пятом как-то глупо. Короче: Наташа, соседка с восьмого этажа (бедная! — да нет, довольно-таки богатая, хоть и ездит не на «Бентли», а иногда даже на троллейбусе) — стояла по щиколотку в воде.

Ее засученные синие треники выглядели убого. Старые босоножки, будучи светлее ног, делали нечто в воде. Как, я уж не знаю.

Наташа улыбнулась. Улыбка была похабна.

Почти сутки провел в каком-то подобии сна. Кажется, где-то уже читал об этом: то ли ты спишь (врачи говорят, что так, а не иначе), не поняв — тебе этого тоже не дано понять; то ли тебя спят. Потом снова работа. Она обламывает. Хотя нравится в принципе. Но когда ее становится слишком много, задаешься вопросом: а почему я?

Может быть, кто-то ответит на этот вопрос?

Некоторые животные, например, зайцеобразные, спят диффузным сном. У меня, похоже, что-то вроде того. Засыпаю на десять минут, просыпаюсь. Снятся сны. Пугает. По идее, нельзя сразу заснуть быстрым сном. Засекал время. Что-то приснилось персонажу, внезапно уснувшему на минуту-другую — кинематографический прием, давно ставший пошлым штампом. Я сплю именно так. В сновидениях разворачиваются до такой степени интересные сюжеты, что начинаешь проклинать реальную жизнь за ее убожество.

Прежде чем у меня состоялся очередной разговор с Наташей, я неоднократно прокатился на хомячкобусе. И каждый раз был настолько отличен от другого, что хоть волком вой. Твари.

Сам зашел к соседу. В смысле — к мужу Наташи. Извинился. Думал: набьет морду или нет? Не набил. Надо же.

Я ему тоже.

Она улыбается всегда. Есть разница между ее улыбкой под дождем и тогда, когда светит. Я ржу, как колобок на носу лисы. А может быть, она просто улыбается мне?

Почему в этом городе почти всегда идет дождь? Даже зимой — зима извращение какое-то, а не зима; весна, осень — понятно; лето — просто издевательство над личностью. «Поменяй личину», — советует новомодный сайт. Что-то надоело.

Асфальт темнеет; да и почти все темнеет, если облить водой. Барышни с этими (вашу мать) ногами почему-то никак от этого не заморачиваются; у них, видимо, есть какие-то свои траектории, идя по которым они, в весьма открытых туфельках, умудряются не мочить свои самочьи конечности. Слово «самка» происходит от слова «сама». Конечно, она сама.

Мне уже не так мало лет, хочется только одного: чтобы оставили в покое. Старость? Не знаю. Возможно. Покорять вершины я могу лишь в переносном смысле. Хотя дай мне ключ от звездолета — прыгну в кресло пилота и, не раздумывая, нажму на педаль акселератора, или как там это называется. Лететь. Неважно куда. Увы, звездолетов здесь пока не существует, и я явно не доживу до их появления. Мент (или коп? Как их теперь называть на современный псевдоамериканский манер? Копицейский? Какое же убожество так дешево продать страну, предать язык и весело хихикать в СМИ, наслаждаясь подлизыванием очка очередного нобелевского лауреата) не знал, как ехать. Мне б его проблемы. Я объяснил: сначала поворачиваете направо, потом еще раз направо, потом налево, и тут вы практически на месте назначения. Знаете, куда ехал этот оригинал на своей наишикарнейшей «девятке»? В суд. Не иначе, искал правду. Правду со строчной буквы — свою, ментовскую. Правда, как выяснилось, бывает разная — а я по наивности лет до тридцати пяти или более думал, что она одна. Merde[1]. Выкидываешь пустой флакон из-под духов, озираясь, не спалит ли тебя кто, и взглядом упираешься, естественно, в дико спортивную тачку соседа — другого соседа. Это настоящая спортивная машина, в которой приходится сидеть в три погибели, а не псевдоспортивная. Класс. Слава богу, он меня никогда в ней не катал. Верх отвращения: на заднем стекле написано белым маркером: «Холост». И телефон такой-то. Видимо, он нашел себе подобие жены, поскольку сию рекламу уничтожил полгода, если не больше, назад.

Лететь.

Приснился жутковатый сон. Будто я опять их залил. Ко мне пришел в гости один очень старый друг — друг, которого я проклял еще в детстве. Но, видимо, простил, раз он явился ко мне во сне. Простил его раньше, когда у меня это получалось еще хорошо? Мы говорили душевно. Единственное, что мне не нравилось — какое-то неправильное бульканье (воды, по-видимому) в туалете. Минуя его, я прошел на кухню. Удивительное зрелище открылось мне.

В северо-западном углу, наверху, как и некогда, возникла протечка. С некоторым злорадством, помню, подумал: ну уж теперь-то меня не прищучат, за эти безобразия придется отвечать жилконторе — живу на последнем этаже. Но вода была какой-то не такою, если это вообще была вода. С потолка свисали капли; капли вроде капель, но огромные, как сливы. Интересно, наверно, понять, каков механизм каплеобразования при низкой силе тяжести, в одну десятую или сотую g. Изменения гравитации я, однако же, не чувствовал. Тут-таки и вошли (нет, не вломились, дверь я почему-то оставил гостеприимно открытой) люди умеренной суровости. Ничего плохого делать со мной они явно не собирались. Просто хотели поговорить.

«От Наташиного мужа», — допер я. Но зачем было нанимать таких амбалов с псевдоглубокомысленным выражением лиц?

Огромное жирное существо в черном пальто (хм, а ведь лето), — параллепипедная морда — стало разевать отверстие, чтобы мне что-то сообщить, и тут я проснулся. Прерванный сон не дал ему договорить. Приглушенно тикали часы. Я, конечно, был в поту, но не так, чтоб сильно. Бывало и хуже. Естественно, горел свет в полный накал. К тиканью примешивался звук равномерно капающей воды, но совсем не такой громкий, какой напугал меня во сне.

Я переключил лампы на 127 вольт (слава богу, у меня не эти попсовые энергосберагающие источники света, а старые добрые лодыгинские девайсы), поворачался немного для порядка и решил отдаться Морфею. Не тут-то было. Возникла потребность насытить плоть. Интеллектуал! Поплелся на загаженную кухню, поставил кипятиться воду, сделал бутерброд с сырным продуктом. Сыра теперь либо нет, либо есть по какой-то сверхсветовой цене. Дочитались киберпанка, придурки. Долго ждал лулзов — и вот дождался. Пивной напиток. Или как-то так. Остается продегустировать только напиток водочный.

В холодильнике оказалось мало чего интересного. Я закрутил какао погуще, вбухал в раствор остатки сгущенки, прополоскал банку кипятком, долил этой смесью чашку и выпил, предварительно съев эрзац. Через некоторое время сон таки пришел. На этот раз не снилось никакой дребедени.

Наташа улыбается. Что-то в последнее время меня настораживает ее улыбка. Я стал подозрителен, как один из моих бывших друзей; не тот, что возникал в снах, а который был явен, как пустая бутылка в седьмом часу утра.

Не нравился мне и этот друг, и с ним я поссорился тоже. Видимо, навсегда.

Но еще более не нравился ему я. Как выяснилось, из меня плохой собеседник. Получалось так, что я не умею слушать, а могу лишь рассуждать о собственной исключительности. Озадачиваясь таким образом немало раз, я приходил домой, отзванивался — час поздний, а мы пьяны в дымину, — но это было совершенно пустым занятием, поскольку друг мой либо отключал хренофон, либо просто не слышал звонков, начав мыслить. Лучше бы порнуху смотрел.

Он всегда и везде искал врагов, и я начал этим барахлом заражаться, пока весьма откровенно не отхлестал себя по щекам, созерцая свой лик, почти как Нарцисс, в зеркале. Через месяц или два зеркало я разбил. У меня случайным образом оказалась киянка (третий из моих друзей, бывший художник и поэт, переквалифицировавшийся в электрика и нисколько не жалеющий об этом), как-то ее оставил — не потому, что забыл, или было лень домой нести, а просто так. Бум-м! Мне поначалу казалось, что по стеклу надо шарахнуть чем-то острым и тяжелым, чтоб полетели осколки, жгучие, как предательство, но я добрался до лживой амальгамы куда более просто.

Пожалуй, лгать хватит.

А я лгу?

Ну-ка, давай займемся психоанализом.

Нет. Я выбираюсь из этой помойной ямы, я так люблю свет (хороший свет), эту черно-белую набережную, снятую моноклем, где меня встречают друзья. Друзья. Мы мультяшны. Ненавижу, меня тошнит. Нет. Хочу инакомыслящих друзей. Нажимаю годную кнопку. Тишина.

Не хочу друзей. Достали.

Молчат.

Может, и я подонок. Мне легко. Хватит. Хватило.

Легкие дочери вполне приспособилась к здешней атмосфере. Терраформирование шло ударными темпами; появилось какое-то подобие тепла, высохшие в незапамятные времена моря и озера постепенно наполнялись влагой. Дщерь купалась, хотя, по-моему, было прохладно. Ладно, еще полчаса — и пойдем к хижине. Жена, даст бог, сготовит обед.

— Папка! Я нашла раковину!

Вот. А говорили — три миллиарда лет, как здесь никто не шевелится. Ну два. Подумаешь, один туда, один обратно. На Земле вообще никакой жизни тогда не было, разве что амебы какие-нибудь сдуру совокуплялись. Пиндосы зарядили, помнится, марсоходы, кои передали массу прелюбопытнейших снимков; как же, вы видели эти фотоотчеты. НАСА, конечно же, несколько постеснялось, скажем так, опубликовать самую суть, но! — кое-что просочилось, кое-что обнародовали. В конце концов всем стало ясно: планета была попросту полигоном.

Дочь выскочила на берег. Прибой был довольно-таки сильным. Свежий ветер дул изрядно; ей же, однако, вовсе не было холодно. Так, легкая прохлада.

Настоящая марсианка. До чего же стремительная адаптация. Почти все дети поселенцев любили холодок, на Земле даже в средних широтах им было бы жарко.

Ее кожа должна была покрыться пупырышками, цыпками, — нет! Похоже, купание шло на пользу. Девчонка явно наслаждалась.

Ветер задувал, а я обдумывал, пойти ли к лачуге, потом, что ли, поохотиться на «зайчиков» — было бы неплохо настрелять пару-тройку к ужину, или еще полюбоваться пейзажем. Марсианские «зайцы» — стремительно мутировавшие земные, — как это ни забавно, являлись почти точными копиями выдумок фантаста Георгия Мартынова, только мельче, чем он их представлял. И были при этом весьма вкусны. Жена тушила этих зверьков — ох, пальчики оближешь.

Подобно извращенцу, я отправился на поиски коренной марсианки. И ведь нашел.

На Марсе, если вы не в курсе, существует лишь два моря. Одно — подземное. Я не говорю о новых. То самое подземное — не море в принципе, а так, озерцо. На Земле тоже есть малопонятные гидронимы: Мертвое море — озеро, и не более того, с Каспийским та же история. А что такое Персидский залив?

Поскольку дщерь направилась к поселку, а там ее наверняка встретят, как надо, я надумал спуститься в загадочные глубины. Едва слышные вопли женушки как-то не очень меня обеспокоили. Вот так (странно немного!): я вроде бы бросил дочь, а сам, слегка углубившись в недра, перестал волноваться. Ведь М; а (так мы ее назвали) вполне могла позаботититься о собственной персоне; что уж говорить обо мне.

Я вошел. Было красиво. Боги планеты решили отдохнуть.

А, задолбало. На этом закончим.

И она… Она была в белом. Золотистые сандаkbb[2]? — ну это тоже по кайфу, кубки с алым вином и шкуры неубитых ограххов. Телка тормознула. Мне стало неловко. Был ли я луковкой? В каждом из нас дремлет Чиполлино.

— Ведь мне, — пожаловалась принцесса, — не дают расслабиться. Я уж не говорю о том, чтобы почувствовать себя человеком. А знаешь, как ты достал со своими размышлениями насчет того, что круче — семерка или десятка. Угомонился бы ты, хуман. Хочешь, отдамся?

Покувыркаться с марсианской принцессой было бы недурно.

Может быть.

Романтика задушила. Мне было стыдно перед Берроузом. Какой трэш. Не знаю, как и дальше жить.

Гордо набросила на себя полушалок и ушла, постукивая деревянными каблуками. Я переустановил.

А ведь у дочки-то, врубился я, было по четыре сустава на пальцах. Или нет? Хоть было их, пальцев, и не шесть, как это принято изображать в романах определенного толка. М… Мутация?

Сколько? Не помню. Никогда не считал их.

Так сколько же?