Читаем Закон благодарности онлайн бесплатно

Дик родился и вырос на далеком острове, затерянном во льдах Северного Ледовитого океана. Он исправно бегал в упряжке, с аппетитом ел мороженую рыбу, в любую погоду спал прямо на снегу, свернувшись клубком, спрятав пуговку носа в пушистый хвост.

Когда Дик был еще щенком, он понял, что выжить может только сильный, ловкий, быстрый. И несмотря на трепку, которую задавал ему вожак, стремился первым схватить брошенную собакам рыбу, первым врывался в домик, когда начиналась вьюга.

Поздней северной весной круглосуточно сияющее солнце бодрит кровь, и собаки особенно внимательно принюхиваются друг к другу. В эту пору Дик и вступил в схватку с вожаком.

Было это так. Дик играл с приглянувшейся ему молоденькой сукой, а старый Джек лениво лежал на оттаявшей, чуть подсохшей прогалине перед домиком полярников. Вдруг он встал, прищурил подслеповатые глаза и направился к Дику. Последний раз Дик получил от него трепку за то, что раньше Джека схватил мороженую треску. Дик успел об этом забыть, а Джек все помнил и угрожающе оскалил пожелтевшие клыки. Возлюбленная Дика трусливо поджала хвост и приготовилась бежать к вожаку, если он позовет. Это озлобило Дика. Шерсть его вздыбилась на загривке, он тоже оскалил свои острые белые клыки. Возмущенный такой дерзостью, Джек поднял лапу, чтобы одним ударом свалить и придавить непокорного к земле, но в это время Дик сильным толчком свалил вожака и вцепился зубами в его горло. Джек пытался сопротивляться, но силы были неравны, и он жалобно заскулил, выражая покорность. Дик еще некоторое время держал вожака распластанным на земле, наступив ему лапами на грудь. Когда наконец Дик отпустил Джека, старый вожак отошел в сторону. И все собаки, наблюдавшие поединок, увидели в молодом, полном энергии Дике сильнейшего и признали вожаком его.

Молоденькая сука боком, боком стала приближаться к Дику, выражая полную готовность подчиниться его воле. Но Дик чуть приподнял губу над клыками и зарычал: теперь Дик — вожак и его подругой станет та, которую он сам пожелает.

Убедившись в том, что стая признала его победу и старшинство, Дик гордо выпрямился, огляделся и, увидев вынырнувшую нерпу, бросился вперед. Вся стая устремилась за ним. Только старый Джек остался на месте. Сгорбившись, он пошел прочь от того места, где, потерпел позорное поражение. Назад Джек не вернулся.

С годами стая поредела: метеорологи уехали с острова, забрав с собою почти всех собак. Прибывшим на смену полярникам осталась в наследство лишь собачья упряжка во главе с вожаком. Но они нартами не пользовались: молодые собаки, появившиеся на острове после отъезда прежних метеорологов, в упряжке никогда не бегали. Дик гордился своим умением и счастливым днем считал тот, когда кто-нибудь из полярников отправлялся на нартах на охоту. И тогда Дик вспоминал свою молодость, когда он победил старого Джека.

Больше всего Дик любил ездить с начальником полярной станции. Конечно, он не знал, что это начальник, что фамилия его Севрин. Но он знал запах Петра Даниловича — запах душистого табака и крепкого мужского пота, смешанный с запахом одеколона «Шипр». Севрин курил трубку, как и прежний начальник метеорологов. Возможно, поэтому Дик привязался к Севрину, едва тот появился на острове.

Дик знал еще, что когда бухта почти совсем очистится ото льда и только далеко на горизонте будут заметны бело-зелено-голубые глыбы айсбергов, к острову подойдет пароход. Встречают его все жители поселка вместе с собаками.

Приходит он раз в год, и все ждут его с нетерпением. Одни — чтобы навсегда уехать отсюда на Большую землю, другие — надеясь получить пачку писем, которые лежали где-то на почтамте целый год, и отправить толстую пачку своих, написанных под заунывный вой пурги в долгую полярную ночь. Пароход привезет много новых людей, незнакомые запахи, внесет сумятицу в размеренную, неторопливую жизнь островитян. А потом, прогудев на прощание три раза, скроется за скалистым мысом. И долго придется разбираться, кто из прежних зимовщиков остался, кто прибыл вновь. Люди будут торопливо переносить в склады выгруженное продовольствие, а собаки побегут за ними, усваивая новые запахи.

Позднее придет еще транспорт, он привезет уголь, горючее и смазку для движка электростанции.

Собакам, казалось бы, должны быть безразличны эти события. Но, видимо, и они чувствуют общую атмосферу ожидания: нетерпеливо скулят, вертятся возле людей, виляя хвостами, высунув языки. Им тоже приелись консервы, а пароход везет островитянам замороженные говяжьи и бараньи туши, рыбу и другие лакомства, которых конечно же отведают и собаки.

Когда первая шлюпка приближается к берегу, ее выходит встречать сам начальник полярной станции, — остальные ждут на почтительном расстоянии.

Вместе с начальником к первой шлюпке выходит Дик. Он внимательно разглядывает прибывших, принюхивается. Полярные спецовки ему привычны, он издали приветствует одетых в них людей помахиванием пушистого хвоста, как бы сообщая стае, сгрудившейся на пригорке, что прибыли свои. Иногда на берег сходят люди, одетые во все черное. Дик настороженно смотрит на них, но начальник, зная его повадки, предупреждает: «Свои!» — и Дик безбоязненно подходит к незнакомцам, приветствуя их.

Вскоре начинается такое интенсивное движение шлюпок, что рейсов и не сосчитать. Все это время Дик не покидает своего поста на берегу.

Однажды привезли на шлюпке какого-то непонятного пса — голого, со страшной мордой. Дик вовремя заметил опасность. Шерсть его вздыбилась, он подал голос. Вся стая бросилась к берегу, готовая растерзать незнакомца. Пришлось шлюпке поворачивать назад. Не удалось капитанскому бульдогу погулять по бережку, не пустил Дик.

И в этот раз, как и в прошлые годы, прибытие парохода внесло веселую суматоху в жизнь островитян. Отзимовавшие свое и собиравшиеся уезжать люди и прибывшие им на смену торопились разгрузить трюмы, перенести ящики и бочки в укрытия, пока стоит хорошая погода. А то задует сиверко — закружится, запляшет все вокруг, и уйдет пароход с чем пришел, так как не смогут пришвартоваться к нему шлюпки, будет их бросать на волнах, как щепки.

Собаки носились по берегу, порой мешая работать, но им казалось, что так и должно быть: раз бегают люди, то и собакам это положено.

Дик знал, что уезжающие с острова навсегда имеют обыкновение давать напоследок полюбившимся им собакам (а у каждого человека на этом острове, как, впрочем, и у каждой собаки, были свои любимцы) что-нибудь вкусное, почесать между ушами, подержать залапу.

И сердце у Дика дрогнуло, когда утром Петр Данилович положил перед ним вкусный мосол. Пес понял, что это — прощальное лакомство, что он останется без хозяина, что придется привыкать к другому. И он, вежливо вильнув хвостом, отложил кость в сторону, хотя от соблазнительного запаха сами по себе потекли слюни, заныло: в желудке…

Два дня, пока люди и собаки суетились на берегу, Дик лежал перед домиком полярной станции, положив голову на лапы. Рядом валялась сахарная кость, к которой он так и не притронулся — только нюхал изредка, тяжело вздыхал и отворачивался.

Другие собаки сначала пытались подойти к нему — не для того чтобы утащить кость, а чтобы выразить свое восхищение таким царским угощением, но Дик беззвучно оскаливал клыки, показывая этим, что не нуждается в их верноподданической лести. И они оставили его в покое.

Петр Данилович несколько раз выходил из домика вместе с прибывшим ему на смену молоденьким светловолосым пареньком, который ходил без шапки, в одном свитере, хотя остальные были одеты обычно. Дик почему-то сразу невзлюбил его. И хотя Петр Данилович уже несколько раз сказал ему: «Свой, свой, нельзя!» — Дик, завидя новичка, весь ощетинился. Природным чутьем Дик понимал, что его прежний хозяин собирается покинуть остров, что в его комнатке, куда несколько раз было позволено зайти Дику, поселится новый человек, пахнущий совсем не так, как его любимый хозяин.

Он не знал, как заставить Петра Даниловича остаться, и не спускал глаз с двери домика, чтобы не прозевать хозяина.

Старые зимовщики уже вынесли на берег свои чемоданы и рюкзаки, часть из них переправилась на пароход, а Петр Данилович все не выходил.

Пароход, позавчера вошедший в бухту, как бы дремал, пока между ним и берегом сновали шлюпки, а потом выпустил из трубы клуб дыма, словно вздохнул, отгоняя от себя сон. Шлюпки стали поднимать на борт.

Все это не ускользнуло от зорких глаз Дика.

Он видел, как радостные, возбужденные зимовщики, бледнолицые по сравнению с загорелыми сменщиками, садились в шлюпку, жали руки остающимся на берегу, ласково трепали по загривкам собак, к которым за два года жизни на острове успели по-настоящему привязаться.

А Петр Данилович все не выходил из домика.

Дик почувствовал, что вокруг что-то изменилось. И не потому, что меньше стало людей на берегу и задымил готовый сняться с якорей пароход. Далеко на горизонте, где белесое небо сливалось с океаном, появилось темное пятно, стали отчетливо заметны над спокойной водой острые верхушки айсбергов. Дик чувствовал, что его словно бы начинает прижимать к земле какая-то неведомая сила. Так бывало всегда перед бурей. Собаки узнавали об этом раньше людей и искали укрытия в тамбуре бани или пытались проникнуть в дом.

Но сейчас почему-то раньше собак забеспокоились люди. Нисколько человек выбежали из домика, сели в шлюпку и направились к пароходу. Петра Даниловича с ними не было, и Дик проводил их равнодушным взглядом.

Вскоре шлюпка вернулась. Из нее вышел новый, еще не бывавший на берегу человек, пахнущий чем-то раздражающим и непонятным, с чемоданчиком в руке. Дик проводил его в домик поворотом головы, томясь догадками.

Что предстоит ухудшение погоды — это ему было понятно и не страшно. Не раз уже бывало так в природе: почернеет небо, среди лета сыпанет вдруг колючий снег, навалится лохматый туман, и станет хуже, чем зимой, потому что шерсть мокрая, и все вокруг мокрое, и пробирает до костей озноб. Но потом разойдутся тучи, обогреет землю солнце, и повалит теплый пар от земли, от собак, от камней. У людей ухудшение погоды обычно беспокойства не вызывало — они закрывались в домике и грелись у огня. А тут вдруг и люди забеспокоились. Непонятно. Правда, это новые люди, они еще — не привыкли к жизни на острове. Но среди них находится хозяин, он, наверное, рассказал, как надо себя вести.

А может быть, с ним что-то случилось? Нет. Это бы Дик почувствовал, будь у домика стены и в десять раз толще. Он каким-то, только ему понятным образом улавливал отзвук шагов Петра Даниловича. Правда, шаги эти были не такие, как всегда, но это были его шаги.

Прошло довольно много времени, пока из домика вновь вышли люди. С ними был и Петр Данилович. Два человека несли третьего, уложенного на носилки. По запаху Дик уловил, что это тот — беловолосый, и обрадовался: неприятного ему человека уносят. Он слегка приподнялся и, вопросительно поглядев на Петра Даниловича, чуть вильнул хвостом, как бы спрашивая: «Все в порядке, теперь ты останешься со мной?!»

Петр Данилович прошел, не заметив, о чем его спрашивает Дик.

Шлюпка с носилками направилась к пароходу. В нее сел и Петр Данилович. Дик в последний момент, увидев, что он перекидывает ногу через борт, бросился к нему и успел ткнуться на прощание носом в ладонь хозяина.

— Не беспокойся, я вернусь! — произнес чуть слышно Петр Данилович, но Дик все понял: хозяин отправляется на пароход только на время, как бывало и раньше.

Он вильнул понимающе хвостом, постоял на берегу, пока шлюпка не отошла на приличное расстояние, и только теперь почувствовал, что голоден, что со вчерашнего дня ничего не ел. Он вернулся на пригорок, подобрал лежавшую там до сих пор кость, пошел с ней к берегу и лег, наблюдая за теплоходом.

Небо на севере становилось темнее. На этом фоне еще белее казался снег на склонах пологих сопок и в распадках, ослепительно сверкали кружившие вокруг острова ледяные глыбы айсбергов.

Пароход сопел все сильнее, хотя дым из трубы почти совсем не шел. Но Дик не беспокоился. Он видел, что шлюпка покачивается на воде у борта, — значит, пойдет еще назад.

И точно. Вот в нее спустились люди, чихнул раз-другой мотор, и шлюпка понеслась — только белый бурунчик замелькал на потемневшей воде.

Сойдя на берег, Петр Данилович почесал между ушами радостно бросившегося к нему Дика и грустно сказал:

— Вот так-то, брат! Видно, не судьба мне уезжать — приступ случился у моего сменщика. Что ж, пойду распаковывать вещи.

Дик, чувствуя настроение хозяина, лег перед дверью, положив большую умную голову на мощные лапы. Потом, вспомнив о сахарной кости, пошел, взял ее в зубы, принес к домику и начал грызть.

Пароход дал три гудка. Прибывшие на остров зимовщики повыскакивали из домика кто в чем был, начали махать руками, кричать:

— Счастливого плавания!

Севрин провожать пароход не вышел.

Лязгнули якорные цепи, пароход развернулся и стал уходить. Оставшиеся на острове занялись обычными делами: носили ящики, катали бочки.

Вскоре налетел ветер, повалил снег, закружился в дикой пляске. Потом его сменил дождь.

И снова на острове потекла привычная жизнь.

Солнце показывалось реже и реже, небо все чаще заволакивали тучи, то и дело в воздухе порхали снежинки.

У Петра Даниловича Севрина появилась новая привычка. О» стал уходить далеко от станции, на самую оконечность вдающегося в океан мыса, садился там на выброшенный морем ящик и курил без конца свою трубку.

Глухо шумел океан, взламывая, кроша и перемалывая ледовую пленку. Шуршала о камни шуга, изредка пролетали к югу запоздалые птицы.

Дик сопровождал Севрина в этих прогулках. Он быстро запомнил место, где любил сидеть в задумчивости Петр Данилович, весело бежал впереди, успевая порыться и в норах леммингов и за назойливыми чайками погоняться.

Набегавшись вдоволь, Дик ложился у ног хозяина, внимательно смотрел, как тот попыхивает трубкой. После отплытия парохода Севрин перестал бриться, и у него отросла черная с проседью борода. О чем думал хозяин, Дик не знал, но чувствовал, что думы эти нелегкие, и старался заглянуть в его глаза, словно надеясь прочитать в них, что так беспокоит хозяина. А Петр Данилович изливал перед ним душу, говорил как с человеком, умеющим слушать:

— Трудно ей, конечно, я знаю. Годы-то уходят, а я здесь кукую. Когда моего сменщика скрутило, я сразу понял, что не доведется в этом году уехать: из нового состава зимовщиков никто не мог заменить начальника станции. Это еще хорошо, что беда случилась, а пароход не ушел, и я на месте. Запросили по радио управление, там, понятно, паника. Оказывается, этот парень скрыл, что с ним такое уже случалось. Попросили меня пока остаться, ввести в курс дела новую смену. А с угольщиком пообещали прислать сменщика. Вот такие-то дела, друг!