Читаем За колючей проволокой онлайн бесплатно

Один из зачинателей советской литературы на Дону, Петр Наумович Шуйский был даровитым поэтом и своеобразным прозаиком. Литературное наследство безвременно ушедшего от нас одаренного писателя довольно обширно. Однако наибольший интерес представляет его автобиографическая повесть «За колючей проволокой», посвященная одному из эпизодов борьбы с белополяками летом 1920 года. Это безыскусственный и взволнованный рассказ о боевом пути Кубанского кавалерийского полка, входившего в 3-й конный корпус товарища Гая.

П. Н. Шуйскому, бывшему одним из рядовых бойцов корпуса, удалось в образе Дениски Чуба ярко и убедительно показать формирование характера нового человека — бойца-красноармейца.

Повесть пронизывает боевой дух пролетарского интернационализма, и страницы, посвященные китайцу Ван Ли, подпольщику-познанцу, поляку-смертнику, еврею-сапожнику, рабочему-немцу, отдающему свой пиджак пленному красноармейцу, — одни из лучших в книге.

Впервые повесть «За колючей проволокой» была издана в 1934 году и тогда же получила очень теплые отклики в нашей печати.

Требовательный к себе художник, П. Н. Шуйский в последние годы жизни неоднократно возвращался к этой повести. Но смерть помешала ему довести работу над ней до конца. Однако и в данном виде это произведение, несомненно, представляет значительный и документальный и художественный интерес.

При подготовке настоящего издания редакция использовала те варианты, которые остались после смерти писателя и были любезно предоставлены в распоряжение издательства женой писателя П. И. Шуйской.

В эти июльские дни 1920 года не только в полку, но и во всем 3-м конном корпусе товарища Гая не было, пожалуй, более молодого, необстрелянного еще бойца, чем разведчик Дениска Чуб.

Всего несколько месяцев назад пас он хуторской скот в родных донецких степях. Тогда Дениске и в голову не приходило, что скоро станет он красным разведчиком-добровольцем, попадет в Полесье, и, как все его товарищи-однополчане, будет кричать «Даешь Варшаву!» и в капусту крошить пилсудчиков-белополяков.

Впрочем, лицом к лицу с врагом он пока еще не встречался. На прошлой неделе был большой бой, но в нем Дениска не участвовал. В том бою красная пехота прорвала фронт белополяков и в прорыв вместе со всей конницей Гая вошел и полк, в котором служил теперь Дениска.

Все дальше на запад уходили гаевцы, сметая заслоны врага, громя тылы, занимая и оставляя тихие полесские деревушки.

Вчера, ложась спать, Дениска спросил пожилого разведчика Дударя, к которому обращался во всех затруднительных случаях своей недолгой строевой жизни:

— Товарищ Дударь, а когда ж настоящая война начнется?

Дударь глянул на низкорослого, не по летам широкого Дениску, ласково пригладил его черные курчавые волосы:

— Ягненок ты, ягненок, а норовишь волка съесть!.. Спи, Дениска…

Утром Дениску разбудил сигнал. Потягиваясь, он услышал взбудораженные, отрывистые голоса товарищей, почти все разведчики были уже в седле.

Серый жеребец Лягай повернул голову на шаги Дениски, слегка заржал, округлив широкие розоватые ноздри.

Через несколько минут полк вышел за околицу польской деревушки, и под копытами коней зашелестела мокрая трава, поблескивающая в косых лучах раннего утреннего солнца.

Покачиваясь в седле, Дениска размечтался о больших боях, о которых на привале рассказывают бывалые конники.

Но все большие бои были еще впереди, и Дениска терпеливо ждал их. А пока, то с Дударем, то с Колоском, он ходил в разведку, раза два сталкивался с разъездами неприятеля (то наши обстреливали белополяков, то пилсудчики — наших), и тогда Дениска всецело отдавался Лягаю.

Глядя, как разгорается июльское солнце, думал Дениска о том, что после войны, обкуренный порохом, сядет он у себя в станице на завалинку и будет рассказывать ребятам, девкам и старикам, как ходил в двадцатом году на Варшаву, о славном 3-м конном корпусе и его командире — товарище Гае!.. Правда, пока что Дениска не только еще не встречался с Гаем, но и своего командира полка не успел разглядеть как следует…

Солнце поднимается выше и выше. Едут молча, слышен лишь ровный топот копыт, да мерно позванивают стремена.

Впереди покачивается в седле рябоватый, широкоплечий командир разведчиков — Буркин. Рядом с Дениской — душевный, бесстрашный Василий Дударь, а с другого бока — веселый выдумщик Миша Колосок. Его густые пшеничные усы насмешливо топорщатся, — должно быть, опять Колосок припомнил что-то смешное.

— По-о-вод, — слышит Дениска команду, и Лягай послушно переходит на рысь.

Далеко, у самого горизонта, зачернели хаты небольшой деревушки. Переливаясь волной, вокруг звенело жито. Докатываясь до окраины деревушки, оно разбивалось прибоем о стенки хатенок, и сама деревушка походила на древний корабль, ставший на якорь и потерявшийся в этом золотисто-лазоревом море.

На площади посреди деревушки спешились. Дениска надел на жеребца торбу с овсом, порывшись в тороках, достал кусок сала и вслед за длинноногим Василием Дударем двинулся к ближней хате.

— Здравствуйте, хозяева, — весело сказал Дударь и положил на стол большую буханку хлеба. На лавке, поодаль от стола, сидел, опустив голову, крестьянин, на кровати стонала женщина.

Подняв голову, крестьянин мутными глазами глянул на хлеб и, мучительно сжимая челюсти, отвернулся.

— Давай, отец, подзаправимся, — радушно приглашал хозяина Дударь.

На изможденном лице крестьянина мелькнула робкая недоумевающая улыбка.

— Как, отец, по-вашему — кушать? — допытывался конник.

— Есць… есць, — медленно выговорил крестьянин, неотрывно глядя на еду.

— Ну вот и садись есць.

— Неможно, пане, — через силу отказался хозяин.

— Не верит, боится, — грустно сказал Дударь. — Ну, давай, жми ты, ягненок. — И он отрезал себе и Дениске по ломтю хлеба и куску сала.

Ели молча, неторопливо.

Через полуоткрытую дверь было слышно ржание лошадей и говор красноармейцев, толпившихся у колодца.

С порога, разглаживая желтые усы, заглянул Колосок.

— Вот вы где! — сказал он. — Я думал, куда подевались? А они сало с салом едят, да салом заедают. Дайте хоть кусочек!

— Кусочек можно, а второго не будет.

— Это отчего ж?

— Отцу оставить надо, — промолвил Дударь, отрезая Колоску шматок сала. — Видишь, у него больная лежит.

Бойцы доели, поднялись из-за стола, и Дударь, закуривая, подошел к крестьянину:

— Спасибо, отец, за приют. А хлеб да сало возьми, поешь на здоровье.

Крестьянин приподнялся, нерешительно протянул Дударю руку.

— Дзянькуе, — проговорил он чуть слышно.

На улице, пробираясь между лошадьми, почти перегородившими наискось перекресток, Колосок, Дениска и Дударь отыскали Буркина. Начальник команды разведчиков, стоя у ворот, о чем-то дружелюбно разговаривал с лошадью. Увидя бойцов, кивнул Колоску:

— Ты мне и нужен, — в разведку пойдешь!

— Один?

— Захвати Дениску.

Колосок и Дениска выехали за деревню.

По небу бежали сероватые облака. В воздухе пахло перезрелым житом, землей и конским потом. Лошади шли, настороженно поводя ушами. Проехали молча километра два, на пригорке остановились. По противоположному скату, под гору, спускалась вражеская пехота.

— Видишь? — взволнованно спросил Колосок.

— Вижу.

— Сколько, по-твоему?

— Много, — совсем не по-военному ответил Дениска.

Разведчики крутнули лошадей, пустили их в намет. Пуля тонко прозвенела над степью, вслед за ней вторая взбила пыль впереди на дороге.

В деревню ворвались на всем скаку, всполошив отдыхающих бойцов.

Командир полка (все бойцы с сыновней нежностью звали его по отчеству: «Терентьичем») спокойно выслушал разведчиков.

Стройный, ловко перетянутый в талии солдатским ремнем, Он бросил отрывисто:

— Ладно.

А еще через несколько минут полк уходил из деревушки. Крестьяне, собравшиеся у околицы, снимали шапки. На выезде в степь от толпы отделился хозяин той хаты, где отдыхали Дениска, Дударь, Колосок. Он дружелюбно сказал Дударю:

— До видзения[1].

— До видзения, отец, — ответил Дударь.

…Шли долго. Уже впереди и слева проступили очертания какого-то местечка, а противника все не было видно. Дениска и радовался (ведь всякий бой страшен), и печалился: неужели и сегодня не будет настоящей схватки?

Со стороны местечка вдруг гулко докатились орудийные выстрелы.

Слева раздалась команда. Дениска, стараясь делать все, как Дударь, повернул коня, ухватился рукой за эфес, выхватил шашку и насторожился. Тонкий луч солнца упал на клинок, блеск ослепил глаза. Лягай рванул широкой рысью. Под копытами, уходя из-под ног, рассыпалась земля. Окраина местечка стремительно приближалась. На ней поднялась, побежала и снова залегла зеленая цепочка неприятельских солдат.

Дениска крепче сжал эфес. Ухо ловило стук копыт — цок, цок, цок. И торопливо отзывалось на этот цокот сердце — так, так, так.

Впереди резко заговорили пулеметы, и у Дениски под защитной суконной рубахой сделалось просторно и холодно.

Обернувшись на мгновение, он заметил большие лиловые зрачки лошади Колоска, чуть отставшей от Лягая. Лошадь глянула на Дениску совсем по-человечески. В этот миг Дениска впервые ощутил страх. Он плотно прильнул к луке седла, его запыленную рубаху взгорбил на спине встречный ветер. Отрывки команды донеслись с фланга. Затем взметнулся ветер, отнес в сторону пыль и оголил цепь неприятеля. Прямо перед собой Дениска увидел врага, увидел его мертвенно-холодные синие глаза и одновременно с раздавшимся выстрелом занес шашку и, пригнувшись, опустил клинок. Огромное, мягкое, податливое тело обрывисто крикнуло и умолкло.

«Вперед!» — донеслось до Дениски, и постепенно говор пулеметов стих.

Старые лачуги еврейского местечка, перемешанные с каменными одноэтажными домами, встретили полк молчанием. Жители попрятались.

Дударь, Дениска и еще несколько конников вели в штаб полка кучку пленных.

День сменился мягким сиреневым вечером. От сумеречных теней лица военнопленных казались безжизненными. Молодой, с родинкой на правой скуле, офицер — пилсудчик вынул из кармана золотые часы, любовно ощупал их рукой и, пробежав глазами по конвою, протянул; Дударю.

— Что это? — спросил Дударь.

— Часы, пане большевик.

— Дурак! Думаешь, мы за часами сюда приехали?

Сконфуженный офицер, краснея, опустил часы в карман и, прикладывая руку к козырьку, смущенно пробормотал:

— Виноват.

Дениска влюбленными глазами глядел на Дударя, — вот как надо разговаривать с этой офицерской контрой… Зоркие любопытные глаза молодого разведчика впивались в лица пленных. Почти все они казались ему тихими, забитыми, совсем не похожими на тех людей, на которых он только что шел в атаку.

— За что воюешь? — спросил он одного из солдат.

Тот бросил робкий взгляд на офицера и промолчал.

— За что воюешь, спрашиваю? — повторил Дениска упрямо.

Солдат нерешительно оправил френч:

— Не знаю, пане.

— Чудак, — ухмыляясь, сказал Дударь, — не знаешь, а идешь на войну да еще и стреляешь!

…К вечеру местечко ожило. Голодные евреи боязливо озирали красноармейцев, подходили ближе, кланялись:

— А мы вас ждали, ждали…

Бледная молодая еврейка плача рассказывала:

— Брата убили, пане, брата. Как уходили… Там, за двором.

Из флигеля на углу кривой улицы вышел командир полка в сопровождении бойца Шпака. Не останавливаясь, они перешли улицу.

— Врете, товарищ Шпак, неправда, — сурово говорил командир.

— Да как же это я вру?!. Нет, товарищ командир, я заплатил…

— Смотрите, замечу — не пощажу.

Шпак приотстал и, подойдя к Колоску, развел руками:

— Вот стерва, пожаловалась, что я у ей взял дерюжку.

— Да какая ж это дерюжка, это целый ковер.

— Ну и ковер…

Шпак любовно погладил бархатный узор ладонью, оправил седло и, улыбаясь, сказал Колоску:

— А ведь, верно, ничего, а?

— Ну, а плата-то какая?

— Плата оплаканная, сам знаешь.

— Ой, смотри, Шпак…

— Я и так смотрю! А ведь, верно, хорош? — усмехнулся Шпак, разглаживая под седлом ковер. Он подмигнул Колоску, но, встретив враждебный, неодобрительный взгляд, смолк.

— Чужое добро сломает ребро, — привычно сбалагурил Колосок и добавил: — Побереги шею, земляк, — до петли допляшешься!

…Вечером собрался дождь. С запада навалилась черная туча. Кайма ее розовела в лучах заходящего солнца.

Полк вышел из местечка. Шел он резервным, и бойцы — вольнее, беспечней сидели в седлах.

По дороге то и дело попадались брошенные неприятелем фурманки, походные кухни, от которых несло запахом борща. Туго налитые колосья ржи бились о стремена, рассыпаясь мелкими золотистыми брызгами, и крестьянское сердце Дениски мучила эта осыпающаяся, зазря погибающая рожь.

Впереди что-то случилось, по рядам побежал говорок:.

— Что там еще?

Передние передавали задним:

— Китаец приблудился.

Китаец, худой, пропыленный, в обтрепанной красноармейской форме, широко улыбался, — наконец-то выбился он к своим.

Дениска слышал спокойный, спрашивающий голос командира полка и высокий, трудно выговаривающий русские слова, голосок китайца.

— Какой дивизии? — спрашивал Терентьич.

— Двенасатой.

— А кто командиром?

— Рёва.

— Давно отстал?

— Моя третья день искал, искал.

— Ну ладно, а верхом-то ты умеешь ездить?

— Умея.

Китайца направили в обоз.

Солнце скатилось за горизонт. По степи, придавленной тяжелой тучей, сеял дождик, пятнал пыльную дорогу. Где-то справа, далеко за горизонтом, загудело — не то громыхал гром, не то били пушки.

В интервале между первой и второй сотней рысила команда разведчиков.

Дениска, покачиваясь, думал о том, как хорошо бы сейчас очутиться в родных степях, встретиться со старым пастухом — дедом Игнатом…

Пахло чебрецом, мятой, полынью, распаренной теплым вечерним дождем, прибитой пылью дороги. И казалось Дениске, стоит доехать до бугра — и увидишь Игната с кривыми ногами, в старых порыжелых сапогах. От Игната пахнет табаком-самосадом… Дениску нестерпимо потянуло закурить. Он раскрыл глаза, втянул в себя свежий степной воздух. Запах полыни и чебреца исчез, ветер наносил аромат клевера. Дениске хотелось с кем-нибудь поговорить, но ехавший рядом Шпак дремал.

Дениску взяло зло:

«Не иначе, ковры ему снятся! Ведь вот же люди — нет, чтобы дать, все норовит потянуть!»

Он перегнулся, ткнул Шпака в бок.

— Ты что?! — вскрикнул Шпак.

— А ты не спи!

— А тебе что?

— Хорошее дело! Ты будешь спать, а я молчать должен? Покажи ковер.

— Нету.

— А где же он?

— Отдал обратно.

На ресницах Шпака висели прозрачные капли: не то глаза намокли от дождя, не то Шпак плакал от жадности и жалости к самому себе.

— Ну что ж, молодец, если так, — не очень убежденно сказал Дениска.

Дождь сеял и сеял. Пахло клевером, конской сбруей да душистой махоркой вспомнившегося Игната.

Вечером полк остановился в фольварке пана Радзивилла. Большой, в готическом стиле дом, с острым шпилем центральной башенки, казался скучным, нелюдимым. Хозяин сбежал прошлой ночью, оставив в имении управляющего.

Управляющий вышел из кухни в сопровождении тога самого китайца, что пристал к полку сегодня в степи. Он указал китайцу, где сеновал, и обернулся к подошедшему Дениске.