Читаем Выжжено онлайн бесплатно

Все приведённые в этой книге цифры по разведанным месторождениям, запасам нефти, резервам и добыче взяты из официальных источников, главным образом из «Oil & Gas Journal», «BP Statistical Review of World Energy» и из исследований «United States Geological Survey (USGS)».

«Society of Petroleum Engineers» действительно существует. Это всемирная организация, в которой состоит 65 тыс. членов из всех областей нефтяной индустрии, с резиденцией в Ричардсоне, Техас.

Закон о пополнении энергетических запасов и соответствующие учреждения существуют в том виде, как они описаны в этой книге.

Тот факт, что ОПЕК с 1982 года больше не публикует данных о добыче по отдельным месторождениям, соответствует действительности.

Правда также и то, что в Австрии была найдена нефть и добыча в настоящее время ведётся.

Ускориться можно даже на последней капле бензина. Правда, Маркус Вестерманн не догадывался, что эта капля – последняя. Он ехал по автостраде 80, только что оставив позади мост через расселину Сускеханна, и собирался всего лишь обогнать этот грузовик с прицепом, который полз перед ним с изматывающей нервы скоростью в сорок семь миль в час.

Итак, он выехал на левую полосу. Шёл дождь. А он держал возле уха мобильный телефон.

– Подождите, слышите? – крикнул он. – Не кладите трубку. Поверьте мне, мистер Таггард ждёт моего звонка.

– Возможно, – произнёс женский голос на другом конце провода. – Только его, как я уже сказала, нет в здании.

Стеклоочистители разметали брызги, отброшенные мощными колёсами грузовика. Взгляд Маркуса упал на стрелку спидометра. «Помедленнее, – напомнил он себе, – тут ограничение скорости пятьдесят пять миль в час». А в полиции он числился в розыске. И совсем незачем было попадаться на превышении скорости.

– Послушайте, – сказал он, – я знаю, что на самом деле вы никакое не общество торговли американскими фруктами и овощами. Мистер Таггард тоже никакой не менеджер по продажам. Но у него в кармане совершенно точно есть телефон…

– Номер его мобильного телефона конфиденциален, и я не могу…

– Да-да, естественно. Прошу вас, мэм. Я готов поспорить, что в его адресном файле стоит моя фамилия. И пометка, что-нибудь вроде «соединять всегда и немедленно».

Грузовик казался бесконечным. Неужели он ускорился, чтобы не дать себя обогнать? Но зачем же это? Маркус глубже продавил педаль газа.

– Посмотрите ещё раз. Прошу вас. Это действительно очень-очень важно.

Она что-то пробормотала, потом он услышал стук клавиатуры. Ну вот, все-таки. В зеркале заднего вида он заметил сумасшедшего, который догонял его по левой полосе и уже мигал ему дальним светом. Маркус Вестерманн прибавил газу.

Но машина не реагировала. Его не вдавило от ускорения в спинку сиденья, даже когда он прожал педаль газа до самого пола. И звук у мотора был совсем не такой, какой должен при этом быть!..

С внезапным испугом Маркус понял, что слышит только, как шины катятся по мокрому асфальту, а мотор – мотор больше не работает.

– Мистер Уэстман? – послышалось из трубки. – Сейчас я соединю вас с мистером Таггардом.

– Я перезвоню. – Маркус бросил телефон на пассажирское сиденье, схватился за ключ зажигания, повернул его, услышал звук стартёра. Но мотор не завёлся.

Датчик горючего. Бог ты мой! Он всегда знал, что датчик сломан и показывает, что хочет. Просто электронный мусор. Но ведь совсем недавно он показывал полбака, полбака, чёрт возьми! Не мог же он показывать полбака, а потом вдруг…

А поставил ли он на ноль счётчик текущего пробега, когда заправлялся в последний раз?

Нет. Вот чёрт! В баке просто-напросто больше не было бензина.

Гениальный момент. Грузовик, ослепительно белый, бесконечной длины, и высокий, как гора, ехал себе как ни в чём не бывало рядом, непоколебимый, как луна на своей орбите. Ясно, что водитель даже ни о чём не подозревал.

А машина позади, уже неудержимо приближаясь, нервничала. Это был большой красный внедорожник с целой батареей фар, которыми водитель первоклассно манипулировал.

– Марк? – послышалось из телефона, брошенного на сиденье. – Вы здесь?

Ну просто гениально!

– Yes, shit! – крикнул Маркус и нажал на тормоза. Он мог бы много чего сказать: например, что попал в переплёт и дел у него выше крыши, но сейчас он бы ни за что не вспомнил, как это выразить по-английски.

Тормозить! Он стиснул руль так, что ладоням стало больно. «Без паники!» – сказал он себе. Так говорят именно тогда, когда уже паникуют вовсю. Ему нужно было лишь замедлиться, снова пристроиться за грузовиком, на последней инерции съехать на обочину и остановиться. Никаких проблем, в конце концов, тормоза-то ещё работают.

– Марк? В чём дело? Я вас слушаю, где вы?

Проблема всё же есть. Грузовик угромыхал, но Маркус потерял столько инерции, что уже почти встал. Видимо, от испуга он слишком сильно тормозил?

А придурок позади него, как видно, умеет управляться только со своими мигалками, но никак не с тормозами.

Маркус ударил по рулю, заколотил по нему кулаком, крича «Shit, schit, shit!» и раскачиваясь всем телом взад и вперёд, как будто мог сдвинуть машину с места хотя бы таким образом.

– Марк? Что случилось?

Идиот на красном джипе, кажется, наконец начал тормозить или нет?

О Боже, да, сейчас он вспомнил! Есть приём для таких ситуаций, как же там… ну да, сдвинуть машину при помощи стартёра! Включить вторую передачу и запустить стартёр. Маркус схватился за ключ зажигания.

В этот момент что-то протаранило его с силой, более убийственной, чем всё, что он когда-либо испытывал. Мир распался на вихревые движения, боль, какофонию скрежета и треска металла. Он едва успел понять, что переворачивается вместе со своей машиной, а потом была только тьма.

Оба минарета Большой мечети тянулись в небо, тени от них были короткими. «Как персты указующие», – подумал старик.

Они смотрели вниз из окна на просторный двор, где на коленях стоял мужчина с повязкой на глазах, со связанными за спиной руками. Он дышал тяжело, панически. Даже сверху это было видно.

Пятничная молитва закончилась. Правоверные расходились из Большой мечети, и каждый снова шёл своей дорогой. Кроме тех, кто остался, чтобы присутствовать при казни.

Сегодня таких было больше, чем обычно. Похоже, сегодня обезглавят не обычного убийцу или насильника.

– Я бы не хотел, чтоб вы позволили вашим детям видеть это, – пробормотал седовласый принц. – Это зрелище не для детей.

Его собеседник, шеф полиции Эр-Рияда, покашливая, гладил бороду.

– Есть учёные, которые другого мнения.

– Вы имеете в виду Аль-Шаммари, как я полагаю. Аль-Шаммари – старый человек.

– Он говорит, что ужас пережитого зрелища казни может удержать детей от того, чтобы их самих впоследствии потянуло на преступление.

Было очевидно, что шеф полиции разделяет эти взгляды.

– Может быть. Но я в этом сомневаюсь.

– Шейх! – воскликнул второй. – Этот человек торговал наркотиками! Неужто вам его жалко?

На мгновение у принца Абу Джабра Фарука-ибн-Абдул-Азиза Аль-Сауда возникло смутное подозрение, что шеф полиции его обманывает. Что, разумеется, было немыслимо.

Он недовольно покачал головой.

– Я беспокоюсь за души детей, вот и всё. Дети – наше будущее.

Внизу на площади палач встал позади осуждённого. На груди его скрещивались ремни. Лезвие меча сверкало на солнце.

– Так откуда он, вы сказали? С Кипра?

– Да, – мрачно ответил шеф полиции. – Киприот. Был студентом академии короля Фахда. В стране достаточно давно, чтобы уже знать законы Аллаха.

Удар мечом, сделанный как будто быстрее, чем мог заметить глаз – и тело осуждённого упало вперёд, тогда как голова покатилась прочь, туда, где её задержала бетонная стена. Вздох ужаса пронёсся по толпе. Кровь хлестала из разрубленной шеи и впитывалась в песок – несколько мгновений, пока не перестало биться сердце.

Большие окна из коричневого стекла в центральном терминале аэропорта Ла-Гарди вели на улицу. Пахло фритюрным жиром и луком, у кассы была давка. Никто не обратил внимания на двух совершенно разных мужчин, сидевших рядом на высоких барных табуретах у стойки, перед каждым стоял поднос с фастфудом.

Один из них, худой, загорелый, лет пятидесяти, поглощал свой гамбургер и говорил при этом сдержанным голосом, с болью во взгляде. То, что он говорил, перекрывалось дешёвой музыкой, прерывалось объявлениями по радио и последними звонками и было неразличимо уже за ближайшим столиком.

Второй не прикасался к своему подносу и только слушал. Он походил на бывшего футболиста-профессионала. И только пасторский воротничок, выглядывавший из-под тёплой куртки, нарушал это сходство.

– Эта игра в прятки долго не продержится, – сказал он, когда первый наконец смолк.

– Разумеется. В том-то и беда.

– А сколько? Как вы думаете?

– Две недели. Самое большее. Скорее даже меньше.

– Это значит, что момент, к которому мы готовились, настал. – Широкоплечий кивнул. – Хорошо, что вы мне позвонили. Хоть и рань была несусветная.

– По-другому было нельзя.

– Вам не надо оправдываться.

– Я не ожидал, что встречу вас. Я не знал, что вы как раз были в Нью-Йорке.

– Божья воля, сын мой. Последнее выступление моего лекционного турне.

– Ваше преподобие… Честно говоря, тогда я не хотел в это верить. Но вы оказались правы. – Он вынул из кармана пальто конверт с письмом. – Это моё прошение об отставке. Я возьму его с собой в Вашингтон и там брошу в почтовый ящик. И буду собираться. Я хочу уехать ещё сегодня вечером.

– Мы вас ждём.

– Поэтому я и хотел с вами поговорить. Это риск – принимать меня. Вы должны отдавать себе в этом отчёт.

– Дело не дойдёт до того, чтоб вас стали искать всерьёз, – сказал мужчина, которого собеседник называл «ваше преподобие». – Перед концом-то света.

Нью-Йорк! Это было как прибытие в другой мир – тот, что ярче сиял, был обширнее и полнился куда большей энергией, чем мрачная, тесная, усталая Европа, из которой приехал Маркус.

Он проснулся, когда его мягко потрясли за плечо и несколько раз повторили:

– Маркус! Мы прилетели!

Он встрепенулся, увидел яркий дневной свет, льющийся из иллюминатора, глянул вниз на сверкающую синюю воду и угадал силуэт города, невероятного города на горизонте. Нью-Йорк.

– Ещё не совсем, – спросонья сказал он. В следующий момент на него нахлынуло ощущение счастья – такое сильное, что захотелось издать ликующий крик. – Но всё равно что прилетели! – воскликнул он и улыбнулся своему соседу по креслу. То был итальянец из их группы, симпатичный худощавый человек его возраста, говоривший по-английски с забавным акцентом, но бегло.

Стюардесса раздавала зелёные бланки для въезжающих, на которых надо было удостоверить своей подписью, что не везёшь контрабандой наркотики, не собираешься убить президента и так далее. Все те вещи, в которых ни один человек не сознается добровольно, тем более если он действительно замышляет что-то подобное.

Маркус едва успел проставить во всех графах «нет», как самолёт уже зашёл на посадку, которая оказалась мягкой, словно скольжение горячего ножа сквозь сливочное масло. Когда готовились к выходу, вокруг были бледные, промаявшиеся целую ночь люди. Маркус, напротив, чувствовал себя выспавшимся и полным сил; он и в самом деле спал так крепко, как ему уже давно не удавалось.

Они покинули самолёт через телетрап, лучшие времена которого давно миновали: стенки проржавели на швах, а покрытие пола протёрлось до металла. Но разве это имело значение? Как-никак, телетрапы стали обыденностью в аэропорту Кеннеди ещё тогда, когда повсюду в мире приходилось топать от самолёта по лётному полю сквозь непогоду и ветер.

На сгибе телетрапа одна дверь стояла раскрытой. Внутрь проникали интенсивный запах бензина (керосина, мысленно поправил себя Маркус), громкий гул двигателей на холостом ходу – и гнетущая, удушающая жара! После ночи в прохладе на борту самолёта это было так, будто в нос ему ударило дыхание страны, покорить которую он прибыл. И вот, поди ж ты, это дыхание оказалось драконовым, огнедышащим!

Потом они стояли в очереди на контроль и смотрели, как вооружённые люди в униформах орудовали металлоискателями. Очередь продвигалась медленно, прямо-таки мучительно медленно. Надо было перестать поглядывать на часы. Кабинки становились ближе с каждым шагом. Дойдёт и его черёд, это было неизбежно. И какая разница, когда это случится?

В какой-то магический момент взгляд Маркуса упал на паспорт винно-красного цвета у него в руках, на зелёный бланк, вставленный в него, и на первую напечатанную на бланке строчку: «UNITED STATES OF AMERICA».

Вид этой строчки будто током пробил его. В продолжение мгновения у него было такое чувство, будто все тайны и загадки мира лежат перед ним разгаданными и раскрытыми, и одна из этих тайн состоит в том, что нет более всесильного, более могущественного порядка букв, чем этот. Затем спины стоящих впереди продвинулись ещё на один шаг, ему надлежало замкнуть промежуток, и магический момент растаял.

Но эти слова всё ещё были на бланке и сиять не переставали.

На главном выходе четверо мужчин в ливреях сопротивлялись людскому прибою, вытягивая вверх таблички с надписью «Lakeside and Rowe». Надо было подождать, пока пройдут контроль все и группа соберётся в полном составе. На парковке ждали четыре чёрных длинных лимузина, и кто-то пошутил, всерьёз не веря: уж не на этих ли машинах их и повезут в город? На лицах мужчин в ливреях при этих словах не дрогнул ни единый мускул, но именно так всё и случилось. Группа состояла из шестнадцати человек – как раз на четыре машины.

Это было как в кино. Они двигались к серому контуру на горизонте, пересекли мост и, наконец, с гулом ворвались сквозь ущелья домов в Манхэттен. Боже, эти дома и впрямь были так высоки, как он всегда и представлял себе! Повсюду сновали велосипеды и жёлтые такси, знакомые ему по тысяче фильмов. И автобусы. И серебристо сверкающая, неправдоподобная дымка поверх всего – то ли выхлоп, то ли просто пар, светившийся в солнечном свете, неожиданно ярком, горячем и интенсивном. Нью-Йорк, чёрт побери, он наконец добрался до него! Он был там, куда стремился: в столице мира, в центре всего, где бьётся пульс человеческой цивилизации.

Небоскрёбы стали выше, а улицы сузились: Верхний Манхэттен. Центральный офис фирмы – серое, угловатое строение, построенное ещё во времена основателей, – в реальности оказалось меньше, чем казалось на картинках и проспектах. Однако тут был собственный въезд, лимузины остановились под солидным навесом, и им открыли дверцы.

В вопросах шоу америкосы собаку съели. Когда дело касалось выхода и точно просчитанного эффекта, им не было равных.