Читаем Вурди онлайн бесплатно

Давно это было. Вознамерился человек постичь, почему это день сменяется ночью, а ночь — днем. Много дней и ночей смотрел он на небо, но ничего не открылось ему. Все так же таинственно наливался светом небесный купол, все так же в назначенный срок угасал он. Всю-то свою жизнь потратил на это человек. И когда умирал, сказал своему сыну:

— Негоже нам постигать непостижимое. Попусту жил я, сын мой, а тебя заклинаю — живи в мире своем, не искушай светом и тьмой душу свою.

И послушался сын отца. Всю-то жизнь жил он в мире своем, не искушал ни светом ни тьмой душу свою. А когда пришел и его черед умирать, сказал сыну своему, внуку отца своего, так:

— Всю-то жизнь искушал я душу свою. И прошла жизнь, и нету покоя душе моей. Попусту жил я, сын мой, а тебя заклинаю — живи и в смерти своей, умирай и в жизни своей, а только не искушай незнанием душу свою.

И послушался сын отца. Собрал он котомку, закинул за спину и отправился на поиски смерти своей. Долго, долго шел человек. И стал вдруг примечать, что чем дальше идет он, тем темнее и короче становится день, тем длиннее и прекраснее становится ночь.

И подумал тогда так: «Верно говорил отец мой. Много радости ждет меня в смерти, много печали в поисках дня».

И шел дальше, никуда не сворачивая от смерти своей. Долго шел и пришел в такие места, где лишь ночь сменяется ночью и тьма — тьмой.

— Что ж, — сказал человек, — чему быть, того не миновать.

И не устрашился он смерти своей, и продолжал путь свой. Долго еще шел человек. Но приметил однажды, что короче становится темная ночь и светлеет купол над головой, будто возвращается день. И пришел он в землю, будто две капли воды похожую на родную землю его. И говорит тогда человек:

— Что за чудо творится вкруг меня? И неужто, покинув себя, я вернулся к себе?

И видит человек: сидит перед ним старик и смотрит старик в небо. И видит человек — это дед его. Обнялись они и плакали о печалях и радостях своих. И много воды утекло с той поры…

Мужские руки грубо облапили маленькое тельце. Ай-я взвизгнула. Чужая, пахнущая рыбой ладонь больно ударила по губам.

Ай-я задыхалась.

— Ладно. Будет тебе. Пора уж, — прошептал тот, кому принадлежала эта ладонь, и, легко оторвав девочку от земли, прижал к влажной от пота рубахе. Заскорузлые пальцы больно стягивали рот. Нестриженые ногти все сильнее впивались в щеки. — У меня не покричишь! — бормотал нападавший. — Гнилуха свое дело знает. И с чего кричать-то? Другая рада была бы… Да. Со мной… Ишь, ногами раздрыгалась… Не страшно это. Тебе понравится… Эй! Эй! Потише! А может, ты уже и знаешь что почем, а?

Улица была пуста.

Уже покачивалась над крышами луна, уже затихли во дворе куры, уже не слышно было голосов на реке, где до самого вечера полоскали белье охотничьи жены. Не вились над избами дымки. Не галдела ребятня. Не бродили от дома к дому подвыпившие рыболовы. И только собаки лениво перебрехивались в наступивших сумерках.

Спать в Поселке ложились рано.

От потной рубахи воняло псиной.

— М-м-м! — Ай-я извивалась всем телом, молотила ногами воздух, пыталась кусаться — все было напрасно.

— Ишь зверюга! Думаешь, выпущу? Как бы не так! — Назвавшийся Гнилухой с силой встряхнул девочку: — Хватит! Пришли уже! — Он тяжело и жарко дышал ей в затылок. Протискиваясь боком в калитку, прохрипел: — Скажешь матери — убью! Обеих!

И потащил «добычу» через двор к деревянному дому с узорчатым крыльцом.

«Ах ты дрянная девчонка!»

Как ей хотелось быть дома! Пускай, пускай мама ругается, пускай обзывает ее дрянью. Пускай возьмет ивовый прут, пускай будет больно… Очень…

Но… мама, мамочка, помоги!

Да, да, да! Непослушная. Глупая. Плохая.

Только помоги!

Узорчатое крыльцо было совсем рядом.

Ощутив всю тщетность усилий вырваться, Ай-я вдруг перестала бороться и сосредоточилась на одном: там, на крыльце, седьмая ступенька (она не знала, почему выбрала именно седьмую) — слегка разбитая, скособоченная (наверное, поэтому), и вот на ней-то, — с отчаянной надеждой представляла Ай-я, — именно на ней обидчик должен споткнуться, обязательно должен, ибо это единственное, что может помочь. Спасти. Избавить от чужих цепких рук…

«Только бы получилось, — думала девочка, — только бы получилось», — как заклинание повторяла она. Это и было заклинанием. «Упади, упади, упади…» Не раз и не два — так, в шутку — валила она с ног соседскую ребятню. И никто из них даже не догадывался, что дело вовсе не в выступившем из земли корне или не к месту подвернувшейся ямке, а в ней, в Ай-е, в курносой девчонке с озорными глазами и толстенной русой косой.

Да. Получалось. Но — не всегда.

Она замерла — обидчик был уже возле самого крыльца. На мгновение остановился, ухватил поудобнее добычу. Довольно хмыкнул. Ступил на лестницу.

Доски угрюмо заскрипели. «Первая», — считала Ай-я про себя (эта — баском, глухо, будто ворчала: мол, ишь какой тяжеленный, а полегче нельзя?). «Вторая» (куда громче, но и писклявей). «Третья… Четвертая… Пятая» (совсем тихо, жалуясь на свою нелегкую жизнь)…

Он споткнулся на шестой.

Покачнулся. Неловко взмахнул рукой (той, которой только что зажимал ее рот) и рухнул вниз.

— Чтоб!..

Тяжело грохнувшись на спину и крякнув от боли, обидчик ослабил хватку. Ай-я тоже сильно ударилась коленкой, однако, не думая о боли, рванулась изо всех сил.

— К-куда!

Он попытался вновь ухватить ее, но маленькое юркое тельце уже выскользнуло на волю.

— Мама! Мамочка! Ма!..

Слезы градом катились из глаз.

Пробежав несколько шагов к калитке, Ай-я упала — боль в коленке оказалась нестерпимой.

— Э, нет! От Гнилухи не убежишь!

Голос обидчика звучал совсем рядом.

Девочка обернулась.

Вот он. В двух шагах. Даже не торопится. Чуть приволакивает ногу. Большой. Сильный. Сразу видать — не рыболов. Охотник. Из отчаянных. Из тех, что неделями пропадают в лесу. Из тех, что готовы задирать каждого встречного. Руки растопырены — будто порося ловит. На лице злорадная усмешка, обнажившая желтые прокуренные зубы.

«Гнилуха!»

Ай-я вдруг вспомнила, что уже слышала о нем. От матери. От соседской дочки. От тетки Мирты… «Гнилуха». Тот самый. От которого шарахаются женщины. Которого презрительно обходят стороной даже рыболовы. Грязный, прыщавый, вечно воняющий дерьмом…

Неправда — запаха она не чувствовала. Но от этого было не легче. Девочка зажмурила глаза. Сейчас, сейчас он протянет свою огромную волосатую руку, облапит ее, снова зажмет крепкой ладонью рот…

— А-а-а! — взвизгнула девочка.

— С-сучка! — Гнилуха уже наваливался на нее всем телом. — В-вот я тебе… — Он осекся. Ай-я услышала глухой удар и всхлип сорванной с петель калитки. Почувствовала, что тяжесть ненавистного тела отпускает ее, — охотник поднимался. «Мама! Мама! Мама!» — рвалось из нее, Ай-я била руками и ногами по земле, заходясь в истерическом плаче. «Мама!» На мгновение она и вовсе провалилась в темноту. А когда открыла глаза, Гнилуха уже стоял посреди двора с топором в руках и смотрел вовсе не на Ай-ю, а на кого-то другого за ее спиной, чьих слов она не слышала из-за нестерпимого гула в ушах, но этот кто-то определенно что-то говорил, ибо Гнилуха слушал, потом зло отвечал, потом снова слушал, ухмыляясь и угрожающе помахивая топором.

Ай-я вдруг перестала плакать — слезы оставили ее, теперь она чувствовала лишь злость. Пятясь задом, девочка отползла на несколько шагов, одернула задравшееся чуть не до самой шеи рваное платьице. И только после этого повернулась к своему спасителю.

Человек у калитки тоже смотрел на нее.

На нем почти ничего не было. Лишь грязные холщовые штаны, обвязанные широкой тесьмой, да серая тряпка, которой была обмотана кисть левой руки. То был знак первой охоты, и девочка, как ни была напугана, презрительно подумала: «Этот? Он же и на зверя толком не ходил. А тут безоружный, на такого-то, с топором…» Нос кривой, волосы растрепанные, немытые — вон даже травинки в волосах, — угрюмый, сразу видать, нелюдим, — нет, не нравился ей этот парень. Неладно скроенный. С торчащими наружу ребрами. Да еще босой, тогда как Гнилуха в кожаных охотничьих сапогах…

— Гвирнус, значит? — услышала Ай-я хриплый голос обидчика. — Слышал я про тебя. От Уты. Еще молоко на губах не обсохло, а туда же. Ишь быстрый какой! Ну, попробуй возьми!

Тот, кого звали Гвирнусом, ничего не ответил. Он почесал босой ступней голень и шагнул вперед, на ходу бросив Ай-е:

— Беги, дурочка. Плохо будет.

Но она никуда не побежала. Сейчас она не чувствовала ни страха, ни унижения, а только злость и возбуждение, похожее на восторг, при мысли, что эти двое мужчин будут драться из-за нее.

— Беги, — хмуро повторил парень.

Ай-я зло сжала маленькие кулачки и прошептала, глядя в его темные глаза:

— Дай ему! Дай!

Больше парень на Ай-ю не смотрел.

И Гнилуха не смотрел — лишь один раз хмуро зыркнул в ее сторону, открыл было рот, но, встретив ненавидящий взгляд девочки, ухмыльнулся и повернулся к тому, кого звали Гвирнусом.

— Тебе-то, дурачина, что? Не сестра ж? Или глаз на нее положил? Так ведь имей в виду: зарублю тебя — сама же добром пойдет. Сразу видать — из этих. Так зачем же голову подставлять?

— Убью, — коротко и зло ответил парень, зубами стаскивая повязку с руки: для первой охоты надел, не для драки, — последнее дело человеческой кровью марать. Стянул, бросил на песчаную дорожку. — Что, так и будешь — с топором?

— Боишься?

— Нет.

— Вот и хорошо, — усмехнулся Гнилуха, — а то не с руки как-то. Топор-то бросать…

Теперь они стояли друг против друга. Гнилуха деланно расслабленно покачивался на коротких кривых ногах. Парень же выглядел куда напряженней: ноги чуть согнуты, руки сжаты в кулаки, глаза ловят каждое движение охотника. Оно и понятно: топор — не кулак, одного удара хватит с лихвой.

Но опытный в подобных делах Гнилуха ударил не топором. Лишь слегка поднял оружие, показывая, что начинает замах, потом чуть отступил назад, верно рассудив, что противник попытается перехватить занесенную для удара руку. Когда же парень и впрямь подался вперед, охотник неожиданно выбросил левую ногу. Резко. Высоко. Удар тяжелого носка пришелся тому, кого звали Гвирнусом, в живот. Парень задохнулся от боли, неловко взмахнул руками. Потеряв равновесие, упал на бок, и лишь это непредвиденное падение спасло ему жизнь — топор Гнилухи просвистел мимо с такой силой, что, попади он в цель, разрубил бы парня пополам.

— Слабак! — процедил сквозь зубы охотник и тут же полетел на землю: Гвирнус как-то исхитрился развернуться и подцепить ногу Гнилухи босой ступней.

Ай-я радостно вскрикнула.

Но радоваться было рано.

Падая, охотник успел рубануть перед самым носом парня. И снова только чудо спасло тому жизнь. А может быть, и то, что на сей раз перехватить руку с топором парень не пытался. Он предпочел уйти от удара и вскочить на ноги прежде, чем это успеет сделать Гнилуха. Вскочить вскочил, однако тут же получил удар по голени. Гнилуха знал, что делал, бил расчетливо; Ай-я видела: хотя парень и устоял, но побледнел от боли, закусил губу, неловко отпрыгнул назад, покачнулся, прихрамывая отступил еще на пару шагов… А Гнилуха уже шел на него, и топор со свистом рассекал воздух: охотник атаковал соперника бесхитростно и нагло, понимая — теперь самое время довести начатое до конца.

И Гвирнус понимал это. Потому и отступал постепенно к калитке, не рискуя сближаться с Гнилухой более чем на пару шагов. Хромал он все сильнее, и Ай-я вдруг испуганно подумала о том, что этот незнакомый, несимпатичный ей, но все-таки хороший парень не убежит. Не убежит, но и не выстоит. Один, без оружия, с ушибленной ногой — куда ему! Жаль. Неожиданно для самой себя девочка всхлипнула. Вытерла ладонью грязное личико: «ну нет, не выйдет». Цепкий взгляд торопливо скользнул по пыльной траве. Вот оно! Корень! Притаившийся в траве, едва заметный, не очень-то и большой, но особенно большого и не надо. Большой-то издалека виден. О такой не споткнешься. А этот — в самый раз. Еще проще, чем со ступенькой. Ай-я сосредоточилась. Мысленно представила, как летит кувырком споткнувшийся о корень Гнилуха. Как роняет из рук страшный топор. Представила, как крепкий кулак ее защитника врезается в ненавистное прыщавое лицо. Улыбнулась: «В другой-то раз и пальцем не тронешь». Снова взглянула на корень. Внимательно, немигающе. Он казался Ай-е живым существом, и девочка мысленно уговаривала его помочь ей. Не ей — нескладному парню, чья первая охота была еще впереди.

Но на сей раз ничего не вышло. Гнилуха преспокойно перешагнул корень, ухмыльнулся, видя, что соперник прижат к забору и отступать уже некуда.

— Щенок! — презрительно сказал охотник.

И взмахнул топором.

Удар пришелся в подгнившие доски. Во все стороны брызнула древесная труха, забор угрожающе затрещал. Гнилуха же, потеряв на мгновение соперника из виду, недоуменно тряхнул головой. И вдруг ноги его оторвались от земли: неуловимым движением парень нырнул вниз и, счастливо избежав удара, крепко обхватил охотника за пояс. В мгновение ока поднял тяжеленное тело в воздух. С силой швырнул через себя. Забор хрустнул и вместе с навалившимся на него телом медленно осел вниз. Подняться Гнилухе парень не дал. Он даже не поднял выпавшее из рук охотника оружие. Как-то по-детски, показалось Ай-е, навалился на упавшего, обхватил левой рукой его шею, резким движением рванул голову противника на себя.

— Значит, щенок?

Тело Гнилухи конвульсивно дернулось и обмякло.

— Значит, щенок? — повторил Гвирнус.

Ответа не было.

Противник лежал без движения.

Сердечко следящей за происходящим Ай-и болезненно сжалось.

— Отпусти его, — тихо сказала девочка.

Ей казалось, парень не услышит. Но он услышал. Разжал мертвую хватку — голова Гнилухи безжизненно уткнулась в траву.

— Поздно.

— Ты убил его?

Парень выглядел растерянно. Он поднялся, с недоумением осмотрел свои руки:

— Я… я не хотел.

Глаза Ай-и наполнились слезами.

— И я.

— Дура! — зло буркнул парень.

Девочка обидчиво поджала губы.

Он презрительно посмотрел на нее:

— Иди к мамке! А он сам умер. Сам!

— Да. — Девочка кивнула.

— С чего это он тебя?

— Не знаю.

— Ты это… Нынче лучше дома сиди. Время такое — кровь гуляет. Не один он такой. А то еще из леса какой припрется… Сосед сказывал — самая пора.

— Пора?

— Ну да. Этот-то, — парень кивнул на лежащего без движения Гнилуху, — побаловался бы, глядишь, и отпустил. А коли из леса — утащит, поминай как звали. Сосед говорил, чужак в ближнем лесу. Следы он видел.

— А я его укушу! Вот так! — Девочка скорчила смешную рожицу.

— Чтоб тебя! — выругался парень и, подняв с песчаной дорожки серую тряпку, аккуратно обвязал запястье левой руки. Знак первой охоты. На мгновение обернулся к ней. Повторил со злостью: — Дура!

Прихрамывая, пошел прочь.