Читаем Встречи онлайн бесплатно

Свою трудовую жизнь начинал я в редакции районной газеты в небольшом рабочем поселке. Тираж нашей «районки» и в лучшие времена не превышал пяти тысяч экземпляров, но выходила газета четыре раза в неделю и работы сотрудникам хватало. Редактором у нас в ту пору был Иван Иванович Васильев, человек пожилой, грузный, из местных. Новшеств никаких Иван Иванович в газетном деле не любил, на язык и перо был коряв, но работал как вол и никому не давал дремать. Газетные полосы заполнялись всегда «своим» материалом, районным, а не только тассовскими и центральногазетными перепечатками. Конечно же, материалы наши не шли в сравнение с центральной прессой ни по художественному уровню, ни по глубине постановки вопросов и проблем, но тираж газеты из года в год рос. Это доказывало, что старый газетный «капитан» Иван Иванович Васильев вел наше редакционное суденышко правильным курсом. Читатели хотели знать не только то, что делается в стране, как живет зарубежный мир, но и то, что происходит в их районном доме. Сотрудников в редакции постоянно не хватало. Места наши были глухие, малодорожные. В осеннюю пору основным видом транспорта становился трактор. Собственного жилья редакция не имела, и журналисты-чужаки к нам не заглядывали. Обходились своими силами. Когда кто-нибудь из редакционных увольнялся, Иван Иванович отправлялся в местную школу и бросал выпускникам клич: «Кто хочет после десятилетки стать журналистом? Кто мечтает работать в редакции?» Звучное слово «журналист» привлекало в газету немало юных голов. Редактор предлагал жаждущим попасть на работу в газету написать конкурсное сочинение. Тему сочинения он давал всегда одну и ту же: «Что я умею делать?» Сочинения эти Иван Иванович сотрудникам своим никогда не показывал и не советовался с нами по их содержанию. Но, по слухам, отбор кандидатур у него был самый странный. Те, например, кто написал о конкретных своих способностях: умеют водить автомобиль, трактор, работать на комбайне, изготовлять кузнечные поковки, вытачивать детали на станке, пахать землю и сеять зерно, — редактора не интересовали. Иван Иванович хотя и был человек сухой, необщительный, грубоватый, имел все же, видимо, в глубине души определенную поэтическую жилку и тяготел к лирикам. Как-то раз я спросил молодого парня Игоря Красовского, пришедшего к нам в редакцию со школьной скамьи, что он написал в сочинении для Ивана Ивановича. «Всего полстранички написал, — усмехнулся Игорь, — что ничего пока не умею делать. Разве что могу почувствовать в словах или делах человека фальшь, лицемерие или наоборот — добро. И еще умею не любить тех, кто не держит своего слова. По-моему, все беды на земле от таких людей, которые не умеют или не хотят держать сло́ва».

Всех работников нашей редакции можно было разделить на два основных вида: литературные сотрудники и литературные фанатики. К литературным сотрудникам относились те, для которых газетная работа была делом обычным, земным, зарплатным. К литературным фанатикам я причислял лишь себя и отчасти Игоря. Для меня работа в районной печати была трамплином, с которого намеревался я совершить прыжок в большую литературу. Все свое свободное, а иногда, чего греха таить, и рабочее время отдавал я литературному творчеству. Писал рассказы (простые и юмористические), повести, заготовки для будущих романов и пьес. И не просто писал — экспериментировал, пробовал, искал новые формы самовыражения на бумаге, собственный свой стиль. Особое внимание уделял, по совету прочитанных классиков, языку. Смело вводил в свои литературные творения простонародные слова, обороты, пословицы, поговорки, присказки, прибаутки, жаргон. Для редакции литературный фанатик в газете сущее наказание. Напичканный литературной теорией и полюбившимися цитатами из классиков, фанатик даже в заметку по вывозу навоза на колхозное поло запросто может ввернуть что-нибудь из Вольтера. Например, такое: «Все жанры хороши, кроме скучного». Редактор, например, дает задание: «Езжай на ферму, разберись, почему с молоком „минусуют“». А фанатик и тут цитату — из Шекспира. Или вот простейший совсем пример. Приехал я в колхоз, в деревенский клуб, с заданием осветить в печати деятельность этого сельского очага культуры, рассказать про опыт работы. Заведующая клубом — девица видная, фигуристая, в брюках расклешенных, с сигаретой заморской в губах, с накладными ресницами. Жалуется, что ансамблю их деревенскому на областном смотре-конкурсе грамоту не дали. Говорит: «Играли ребята — сплошной балдеж. А как узнала я, что им грамоту не дали, так и повяла». Я, конечно, в восторге. Вот она, думаю, речь народная, не газетная, язык в первозданном своем обличий. Весь «балдеж» завклубом в корреспонденцию перенес, дал в прямой речи. Сочный получился материал, душистый. Глянул его редактор и за голову схватился. «Переделай, — говорит, — эту белиберду. Напиши русским языком!» Как ни упирался я, как ни доказывал редактору, что стараюсь отходить от газетных штампов, писать и мыслить образно, пришлось со стоном душевным перечеркивать написанное.

Не раз, наверное, приходила Ивану Ивановичу в голову мысль избавить себя и газету от лишних хлопот. Только уволить меня или попросить вон из редакции было не так-то просто. Хотя я числился на штатной должности «литсотрудник», выполнял еще обязанности фотокорреспондента, рабочего ЭГА (электронно-гравировального аппарата для нарезки клише) и даже шофера. Заниматься фотографией и нарезать клише на капризном ЭГА приходилось мне по необходимости, штатного фотокорреспондента в редакции не было, а возиться с химикатами и допотопным фотоаппаратом никто из редакционных не умел, вернее — не хотел. Я же на этом деле поднаторел и частенько вытягивал свою литсотрудническую «норму» за счет фотоиллюстраций. А вот возиться со старой «Победой» было моим вторым хобби. Машина эта добросовестно отбегала положенный ей километраж, постарела, вконец поизносилась в узлах и деталях, и найти для нее хозяина — серьезного профессионального шофера — редакция не могла. Подзалатав «обувку» автомобиля, наладив тормоза и укрепив рулевое управление, я возил иногда в сухую погоду редактора по району, подложив предварительно ему и себе под ноги листы жести, чтобы, не дай бог, не продавить на ходу прогнивший кузов. Скорость передвижения на «Победе» не превышала тридцати километров в час, но Иван Иванович был доволен, посматривал на меня благожелательно и даже не морщился, когда я намекал ему, что заканчиваю работу над новой повестью и скоро представлю ее на его суд. Иван Иванович иногда поддерживал мой моральный дух и давал в газете «кусок» из моих творений.

Личная жизнь моя в ту пору большим разнообразием не отличалась. Жил я на краю поселка в небольшом деревянном домике с яблоневым садом, снимал комнату. Хозяева мои — Полина Никаноровна и дядя Коля — были чудесные старики, заботились обо мне, как о родном сыне. Плату они с меня брали чисто символическую, да и ту я частенько не мог им отдать. Всю мою зарплату, порой до последней копейки, пожирала редакционная машинистка Дуся. Брала она с меня по десяти копеек за страницу машинописного текста — цена вполне божеская. Но выдавал я в месяц не менее ста страниц и творения свои рассылал во все «толстые» столичные и провинциальные журналы, а они принимали на рецензирование только первые экземпляры рукописи. Отсылал я свои творения одновременно в пять-шесть журналов, вот почему стостраничная месячная «норма» для Дуси и моего кармана возрастала сразу в несколько раз. Дуся приходила в редакцию на два часа раньше и уходила с работы на час позже. «Стучала» для меня все выходные и праздничные дни, в любую свободную минуту.

— Из редакции выхожу — в какую сторону домой идти, не знаю, — жаловалась она мне. — Совсем ошалела от твоих рассказов. Брошу к черту этот приработок, здоровье дороже. Как мой Саша говорит: «Всех баб не перелюбишь, всех цветов не перенюхаешь».

С полчаса упрашивал я машинистку не делать этого необдуманного шага, умолял войти и в мое положение, набавлял пятак за страницу, и Дуся успокаивалась.

Старики-хозяева поили меня безвозмездно молоком, подкармливали огородной зеленью-витаминами, и чувствовал я себя совсем неплохо. Мучило, правда, легкое угрызение совести за иждивенчество, но успокаивал себя мыслью, что скоро бытие мое наладится, получу приличный столичный гонорар и куплю Полине Никаноровне стиральную машину. Не знаю, откуда в нашем доме бралось грязное белье, но старуха ужасно много стирала. Сидя за столом в многочасовых творческих раздумьях, я наблюдал в окне ее сухую фигуру под заснеженным угором возле реки. Старуха полоскала белье в проруби, скручивала его, отжимала. Потом долго стояла согнувшись, упершись руками в колени. В такие минуты мне становилось не по себе. «А делом ли я занимаюсь?» — мелькала в голове мысль. Успокаивал себя тем, чем успокаивает, наверное, себя всякий пишущий человек: «Делом! Иначе зачем люди читают книги? Значит, они нуждаются в них».

Я писал, отключившись от всех соблазнов жизни. Писал, писал… И рассылал бесчисленные свои творения по газетам и журналам. Зачем? Для чего? Какая сила заставляла меня ежедневно по десять и больше часов сидеть за столом, покрытым старой потрескавшейся клеенкой? Жажда славы, денег? Потребность сказать людям что-то свое, сокровенное, излить перед ними свои обиды, раскрыть свой взгляд на мир? Увы, нет. Моя жажда славы не выходила за рамки редакции. Я представлял, как удивленно поползет вверх седая бровь Ивана Ивановича, когда прочитает он мое имя в солидном столичном издании, как переглянутся мои редакционные друзья и перестанут наконец отпускать шуточки по поводу моего литературного хобби. Это было приятно, щекотало самолюбие, и только. Деньги? В ту пору единственной моей материальной мечтой было желание приобрести портативную пишущую машинку, научиться печатать на ней и освободиться от Дуськиного рабства. Я молод, румян, набит здоровьем. Я не знаю, что такое тоска, одиночество, боль утраты. Мое незнакомы чувства зависти, ненависти, безнадежности. Ни разу не испытал я большой радости, большого огорчения, предательства друзей, ужаса приближающейся смерти. Даже страх незнаком мне. Хотя нет, однажды испугался. Это произошло совсем недавно, когда фотографировал в колхозе новую подвесную дорогу на молочной ферме. Взобрался по рельсу повыше, чтобы снять панораму фермы, оперся спиной о самоопрокидывающуюся тележку и… тележка опрокинулась, я рухнул в навозосборную яму. Людей поблизости не оказалось, и когда ноги мои выше колен стали погружаться в навозную жижу и дна не могли нащупать, я отчаянно завопил и затрепыхался. К счастью, подоспел скотник и, протягивая мне жердь, успокоил: «Ничево, там не глыбко. Не потонешь!» В тот миг страх лишь слегка задел меня своим крылом, а ведь есть еще ужас перед неотвратимой смертью, когда она надвигается на человека. И есть люди, которые умеют победить в себе этот ужас во имя спасения своих близких, друзей, Родины. Как мне понять таких людей, как передать их внутреннюю суть, душевный настрой словами без фальши? Да и можно ли писать о чувствах, которые ты не проверил на себе самом, можно ли писать о них убедительно, чтобы читатель поверил тебе? Может быть, писать о любви, самом извечном и чудном человеческом чувстве? Но, черт возьми, что я знаю о любви? Хорошенькая грудастая корректорша Верочка волнует меня, это правда. Когда я смотрю на ее припухшие нежно-розовые губки, которые так и хочется поцеловать, меня охватывает сладостная истома, а в глазах все плывет и покачивается. Но те же чувства испытывает, наверное, и тот вон бычок, что резвится на поляне перед моим окном и умильно поглядывает на телочку в соседнем огороде. А ведь существует, наверное, более сильное, могучее, человечное чувство. Такая любовь, которая побеждает саму смерть. Будь я поэтом, возможно, и смог бы передать, хоть в неясных туманных образах, то, что волнует и тревожит меня. Недаром известный престарелый поэт сказал, что он только теперь начинает понимать многие свои юношеские стихи. Но то поэт, проза требует реальных земных чувств в конкретных жизненных ситуациях, а не поэтического тумана.