Читаем Дочери моря. Встреча онлайн бесплатно

Печатается с разрешения издательства Scholastic Inc. и литературного агентства Andrew Nurnberg.

Оригинальное издание опубликовано на английском языке под названием DAUGHTERS OF THE SEA: THE CROSSING

Все права защищены.

Copyright © 2015 by Kathryn Lasky. All rights reserved.

Published by arrangement with Scholastic Inc.

557 Brodway, New York, NY 10012, usa

© ООО «Издательство АСТ», 2016

– Подсудимая, встаньте, пожалуйста.

Люси встала, приподняв подбородок.

Сердце отчаянно колотилось, но девушке казалось, что она слышит и биение сердца Фина Хинсслера, сидящего в конце зала. Ей хотелось дотянуться до него, сжать его руку и дать знать – она не боится. Как странно – ощущать, будто вырвалась из тела. Будто паришь под самым потолком и глядишь вниз: подобные ощущения Люси испытывала, плавая и наблюдая что-нибудь интересное на морском дне. Теперь она наблюдала саму себя, стоящую в зале суда Томастона в штате Мэн. Она находилась менее чем в миле от моря и всё же никогда не чувствовала себя более далёкой от него.

Казалось странным, что, обращаясь к Люси, бейлиф сказал «пожалуйста», словно – несмотря на суровый голос – предлагал ей сесть за стол и выпить чашечку чая, презрев происходящее. Судья ударил молоточком, и в зале воцарилась тишина – густая, хоть ножом режь. Все присутствующие, казалось, разом задержали дыхание. Люси же чувствовала, как нежным потоком её проносит над всем этим: над людьми, забившими скамейки; над Фином, измождённым и отчаявшимся; над её сестрой Мэй, скрытой густой вуалью, стоящей рядом со своим отцом, Гаром, вцепившись в его руку в поисках поддержки, – оба они дрожали. Люси молилась, чтобы никто не узнал в Мэй её сестру. Девушка утешалась тем, что Ханна, вторая её сестра, сейчас в Бостоне и не может видеть этого… этого… можно ли назвать происходящее спектаклем? В зал набились не только зеваки и десяток репортёров со всех уголков Новой Англии и Нью-Йорка – за стенами здания собрались торговцы снедью с тележками сладостей и яблок, а яблочный сидр в этот чрезвычайно тёплый день предлагали из чана на колёсах по три цента за кружку.

Судьёй был сухопарый мужчина с лицом, изборождённым глубокими морщинами. Улыбнулся ли он хоть раз в своей жизни? Уши, большие и красные, просвечивали за тонкими серыми, расширяющимися книзу бакенбардами. Но в нём была серость, проникавшая глубже его усов. Он был серым, до самой сердцевины, словно гранит. Его голос грохотал, проникая через слои горных пород:

– Именем закона штата Мэн, суд присяжных признал вас виновной в убийстве первой степени. Решением суда, вы, Люси Сноу, приговорены к повешению за шею до смерти в первый день декабря лета 1900 от Рождества Христова. Таков приговор закона. – Он остановился и перегнулся через высокую скамью, с которой председательствовал. – Выйдите вперёд, моя дорогая.

Люси вздрогнула. «Моя дорогая! Какая нелепость». Только что приговорил её к смертной казни и называет дорогой. Бессмыслица и глупость. Любопытно, что занимало её разум в эти мгновения: странные мысли вертелись у девушки в голове, словно обломки в морских волнах.

Внезапно Люси вспомнила о гребне из ракушки, которую Мэй с Ханной, – у сестёр уже были такие, – помогли ей найти: это была единственная вещь, обладание которой её волновало. Гребешок отобрали после ареста. Очевидно, посчитав, что с его помощью она каким-то образом сможет выбраться из тюрьмы. Узнать бы, куда констебль его положил. И что с ним станет, когда её не будет?

Девушка живо вспомнила ночь, когда они с сёстрами приплыли к мысу Саймона, морское дно близ которого усеяно раковинами. Было из чего выбрать. Что Ханна с Мэй будут делать, когда она умрёт? Выйдут ли в море? Устроят ли какую-то церемонию в память о ней – похороны? Отправятся ли к «Решительному» – навестить резную фигуру, похожую на их мать? Хотя, конечно, странно, что они находили её воплощение в дереве столь утешительным. Но для них оно было подтверждением их истинной сущности. Они всё ещё угадывали свои черты в контурах деревянного лица, изборождённого шрамами за долгие годы пребывания под водой.

Время от времени они плавали до отмели Нантакет к тому кораблю, застывшему, как призрачное видение, на дне морском, и всегда, очертя голову, устремлялись к бушприту и льнули к единственному изображению матери, которое знали. Люси задумалась: прошепчут ли ей Мэй с Ханной, что одна из её дочерей погибла – была повешена. Что суд признал её виновной в убийстве.

«А моё тело? Что станет с моим телом? С моим телом со сломанной шеей. Закопают на кладбище для нищих…» – предположила Люси.

«Почему я обо всём этом размышляю?» – вдруг подумала она, продолжая глядеть сверху вниз на свою телесную оболочку, шагающую к скамье судьи. Девушка начала говорить, с трудом узнавая свой голос. Но речь была чистой и твёрдой.

– Ваша честь, вы говорили, что меня будут судить судом равных.

– Да, действительно, вас судили двенадцать достойных доверия горожан, – подтвердил он.

Люси медленно повернулась к присяжным заседателям:

– Но они не равны мне.

– Вы имеете в виду, что среди них нет ни одной женщины? Но суд присяжных всегда состоит из мужчин.

– Нет, я не это имею в виду.

– Тогда что же? – голос его стал резким.

«Как объяснить, что ты не совсем человек?» – подумала Люси. Ни судья, ни суд присяжных из двенадцати людей не поверят, что она – русалка.

– Вам никогда не понять.

На шее судьи выступили красные пятна. Лицо его внезапно побагровело:

– Не дерзите, мисс.

Мисс – слово будто пощёчина хлестнуло девушку по лицу. В задней части зала послышался всхлип. Мэй.

Люси вздрогнула, почувствовав остроту боли Мэй. Как будто двух сестёр соединяла артерия. Они потратили почти всю жизнь, чтобы найти друг друга, без малого восемнадцать лет, а теперь придётся разлучиться навсегда. Девушка представила, что видит горизонт. Мэй и Ханна скрывались за ним, исчезали. Руки сестёр простирались к ней, но им не за что было схватиться. Она превратилась в синеватый туман, ничтожный, нереальный, синеватый туман. Смерть не была чёрной. Она была синей.

– Порядок! Порядок в суде! – судья постучал своим молоточком. – Бейлиф! – крупный мужчина шагнул вперёд. Люси больше никуда не плыла. Её тело и разум снова слились воедино. Судья кивнул. Девушка почувствовала, как на её запястьях смыкаются тяжёлые оковы. Стукнул молоточек, потом снова и снова. «Суд окончен».

«Бостон-Ивнинг-Транскрипт»: Свадьба мисс Матильды Форбс, дочери мистера и миссис Пинчон Форбс из Бостона и Бар-Харбора, штата Мэн, и лорда Томаса Лайфорда, графа Лайфорда, единственного сына последнего графа Лайфорда и его супруги Клариссы, вдовствующей графини Лайфорд, состоится в Королевской часовне. Новобрачную будут сопровождать четыре подружки невесты: Маргарита Триллинг, Элизабет Кэбот, Беттина Перкинс и Эдит Тэйер. В качестве друга жениха будет выступать виконт Луи Дюваль, его кузен. Шаферами будут Элдон Астор, Сэмюэль Велд, Джонатан Перкинс и Стэнниш Уитман Уилер, светский художник, намедни завершивший портрет невесты. Приём состоится в клубе «Сомерсет».

Ханна положила газету на круглый столик рядом с цветами, только что принесёнными Стэннишем, – он арендовал ей небольшую квартирку на Бриммер-стрит рядом со своей собственной, – и снова пробежала глазами свадебное объявление. Почему Стэнниш согласился стать шафером? Он едва знал жениха, но утверждал, что это крайне важно для дела. Единственная причина, по которой она согласилась пойти, заключалась в том, что среди приглашённых нет Хоули. Они поплывут в Европу, как и всегда в октябре. Так что у неё не будет ни единого шанса столкнуться с Этти – её любимицей в доме Хоули, где она раньше прислуживала. Любимицей, встречи с которой, однако, было нужно любой ценой избежать. Этти знала секрет Ханны: что они с сёстрами – дочери моря. Но как бы Этти ни была умна, она бы никогда не поняла, почему Стэнниш так привлекает Ханну. Ханна уже давно поняла, что Этти попросту ненавидела художника.

В первый год, когда Ханна поступила в услужение к Хоули, Стэнниш рисовал портрет хозяйских дочерей. Тогда они впервые встретились и полюбили друг друга. И всё же Этти не знала, что когда-то Стэнниш и сам был сыном моря, но, слишком надолго разлучившись со своей стихией, уже не мог вернуться – он бы утонул. Таковы Законы Соли. Как бы то ни было, не по летам развитая и восприимчивая девочка почему-то не доверяла Стэннишу. Однажды она заявила, что он такой же «елейный, как и его картины».

Ханна вздрогнула, когда Этти сказала елейный. Это казалось жестоким, особенно из уст одиннадцатилетней девочки, больно ранило. И, кроме того, было неправильно и неуместно. Стэнниш – мастер своего дела. Великий художник.

«Хочешь сказать, неискренний?» – уточнила Ханна.

«Не совсем. Просто поверхностный и несерьёзный», – ответила Этти.

Это вывело Ханну из себя:

«Этти, критик Марлоу Осгуд назвал картины Стэнниша Уитмена Уилера достоверными. Достоверность не елейна. Она правдива, истинна. Именно поэтому все хвалят его картины. Потому что он – мастер света».

«В этом-то и беда, – усмехнулась Этти. – Человек в реальной жизни не может обладать теми же достоинствами, что и рисунок на холсте. Он поверхностен, – как лак».

Больше Ханна никогда не спорила с Этти. А теперь, когда была помолвлена со Стэннишем, ей казалось, что это даже хорошо: Этти далеко, и у них нет ни единого шанса встретиться. Но что, если она столкнётся с Матильдой, или Маффи, как все называли невесту? Та узнает её – в конце концов, Люси должна была выступать в роли подружки невесты. У Стэнниша и на это нашёлся ответ.

И от него стало так холодно, как никогда, – даже в самой холодной воде на самой глубине океана. Он обвил девушку руками и, расплетая её волосы, проговорил:

– Ханна, дорогая, я уже подумал о твоей внешности.

– А что не так с моей внешностью? – нахмурившись, она отшатнулась от Стэнниша.

– Строго говоря, ничего. Ты – самая красивая девушка в мире.

«Но, – подумала она, – проблема в том, что есть ещё две такие же, похожие на меня, и одна из них заключена в тюрьму за убийство».

Он не произнёс этого вслух, а продолжил мягким, как бархат, голосом:

– Если мы собираемся жить обычной жизнью, то встаём перед необходимостью кое-что в тебе поменять. В том числе цвет волос. Помнишь, я ездил в Филадельфию писать портрет Этель Бэйнбридж? Она выглядела совсем не привлекательной. Но её волосы были великолепны: переливались глубоким янтарным цветом, словно очень хороший коньяк.

То был первый шаг на пути преобразования Ханны. Второй – совершенно новая причёска.

– Ты ведь больше не судомойка.

Густая краска залила её щёки:

– Последний год я не была судомойкой. Меня повысили до горничной. Я работала наверху!

– Всё это уже позади. Теперь у тебя собственная служанка.

Это было правдой. Горничная Стэнниша, жилистая ирландская девушка, приходила дважды в неделю – прибираться и готовить. Так Стэнниш и Ханна договорились на первое время, до свадьбы, которая могла состояться только поздней осенью, когда они поплывут в Англию. Стэнниш хотел сыграть свадьбу за границей, считая, что это полезно для дела. Ханна не понимала, как это может помочь делу, но с расспросами не лезла. Он был таким пылким, как же она могла сомневаться в его намерениях? Но то страшное слово, брошенное Этти, елейный, нет-нет, да и всплывало в мыслях Ханны.

Но они поженятся, и всё будет так, как обещал Стэнниш. Они поедут в Италию, где к Стэннишу уже выстроилась очередь клиентов из Флоренции и Рима. А весной отправятся в Швейцарию и побывают в горах.

– Мы увидим самые вдохновляющие пейзажи, – объяснял Стэнниш. – Напоённые энергией. Кровь забурлит в твоих жилах! Вообрази заснеженные горы, Альпы! И просторы пестрящих дикими цветами лугов – в одной раме! – он сложил руки, словно демонстрировал портрет очередному клиенту.

Но гулять – совсем не то, что плавать. Альпы, луга – ничто не выдерживало сравнения с подводными океанскими красотами. Но Ханна не должна была плавать; ей следовало отлучить себя от моря, как это сделал Стэнниш. Он предупредил девушку, что сначала будет тяжело. Но он прошёл через это, и теперь должна пройти и она. Если они хотели быть мужем и женой, то должны стать в этом равными. А потом Стэнниш прочитал сонет Шекспира:

Ритм и слова были прекрасны: стихотворение, казалось, обволакивало девушку, прямо как море. Оно было душераздирающе красиво: воплощение любви, как путеводной звезды для блуждающего судёнышка; любви, что никогда не переменится, даже у гробовой доски. Именно такую любовь Ханна себе воображала. Облагораживающую любовь. В ней чувствовалось неотразимое величие.

Но сейчас, сидя на скамье в Королевской часовне в Бостоне, она внезапно ощутила ужасное волнение. «Почему он хочет изменить меня? Почему я должна измениться? Не противны ли подобные мысли любви? Зачем менять, если по-настоящему любишь?» Стэнниш ведь полюбил её такую, какая она есть. Почему же сейчас он хочет что-то изменить? Она-то ведь не хочет изменить его. Ей нравилось, как Стэнниш видит мир. Как рисует его. Он видел цвета так, как она не могла увидеть. Мог поймать любой проблеск света кисточкой и красками. Он был художником. Его воображение казалось безграничным. И это благодаря Стэннишу Ханна столь многое увидела.

Ей вспомнилось, как туманной ночью они шли вниз по Чарльз-стрит: он остановил её рядом с фонарём, висевшим в дымке огромной светящейся жемчужиной. Стэнниш сказал, что хочет запомнить этот свет и мягкие блики, упавшие ей на щёки. Ханна замерла, ощущая, как его глаза путешествуют по её лицу: его взгляд будто накладывал мазки.

Любовь к Стэннишу открыла перед глазами девушки насыщенный, полный жизни мир – не только она смогла увидеть цвет, но и цвет, казалось, проник в неё и осветил изнутри.