Читаем Вспомнить все (СИ) онлайн бесплатно

Первым, что я услышал, было пение птиц. Попытался открыть глаза. Тело совсем не слушалось, любая попытка пошевелиться сопровождалась нестерпимой болью в затылке, а затем и во всей голове.

Не знаю, сколько я так пролежал, но по субъективной оценке около вечности. Потихоньку я начинал ощущать свое тело. Лежу на мягком, но местами в спину что-то неприятно впивается.

— …уууээао… — так, кажется, это речевой аппарат начинает воскресать. Движения отзываются болью, но уже терпимой. Пора бы уже оглядеться… четкости никакой, все плывет и уползает.

Минут через пять окружающая меня действительность начала проясняться: вроде бы, небо, тут и там прикрываемое ветками каких-то деревьев, скорее всего, елей. Значит, я в лесу. Полежал так немного. Постепенно, картина мира начала обретать четкость. Еще светло, но уже вечереет. Я решил приподняться.

— …ыыыаарх! — Попытка встать не удалась, мышцы сильно болят, серьезно повреждены: множественные ушибы и растяжения, перелом или вывих маловероятны, так что в этом плане относительный поря… Так, стоп, откуда я знаю это все, я же не… Кстати, кто я? Блин! Я ничего не помню. Как так-то?!

Надо посмотреть, что у меня в карманах, может, и обозначится что-нибудь. Руки, конечно, слушаются плохо, но выше пояса удалось установить отсутствие одежды. Кое-как поднявшись, я продолжил осмотр.

Ниже пояса были потертые черные штаны и не менее потертые берцы. Пальцы упорно не желали слушаться команд, поступающих из мозга. Кое-как восстановив моторику, я наконец начал самообыск.

В левом кармане оказались металлические кругляши с непонятными символами и рисунками. Ладно, пока оставим. В правом — картонная коробочка с нарисованной на ней горящей тростинкой и надписью «спички».

В нижних карманах были красные металлические коробочки с белыми крестами и синяя картонная коробка с иглами на 200 штук, почти полная, а сзади, за поясом, нашёлся игольник, сделанный под ПМ, о котором память не желала пояснять что-то кроме того, как и кого из него можно пристрелить. После на поясном подсумке, который располагался рядом с игольником, нашлись еще и два снаряжённых магазина к нему.

Интересно, на кого я мог здесь охотиться с оружием для самообороны, пусть и сделанным для условий повышенной опасности? Решил попробовать игольник, поскольку из всех вещей его я опознал наиболее подробно.

Лес еловый, поэтому с выбором мишени проблем не было. Пять игл воткнулись четко по шишкам. Ну, в общем, стрелять я умею. Не мешает даже то, что руки слегка трясутся.

Пока я занимался разглядыванием содержимое своих карманов, не заметил, как наступила ночь. Ну и куда здесь идти? Двигаться пришлось в случайном направлении, ибо стрелочек и табличек я не обнаружил, да и в целом не знал, если честно, куда мне надо.

В процессе прогулки мышцы болели чуть меньше, поэтому я не хотел останавливаться и шел довольно расторопно.

Почему-то я четко знал… чувствовал… в общем, мне было известно, что в лесу поблизости нет крупных и опасных форм жизни, которых стоит избегать.

Так шел я где-то до полудня, хотя четко понимал, что для обычного человека такая выносливость малость ненормальна, равно как и ощущение себя единым целым с лесом и природой…

Так, снова мысли по мотивам прошлой жизни… Интересно, чем ещё я отличаюсь от нормальных людей? Надо будет разобраться как-нибудь, а пока попробую поискать кого-нибудь из местных, может и разберусь хоть в чем-то.

Развлекая себя подобными мыслями и попутно пытаясь разобраться с содержимым своих карманов — с игольником я быстро освоился, а с остальным что делать, представляю как-то смутно и расплывчато, я набрел на странную поляну с двумя неглубокими колеями. Помню, что это называют дорогой, а также то, что идя вдоль нее, можно выйти к цивилизации, чем я и воспользовался.

Шел где-то с полчаса, может, чуть больше, после чего увидел две или три фигуры вдалеке. Решил подойти к ним.

Подойдя ближе, заметил, что они кого-то ждут, причем не с самыми дружелюбными намерениями, но отступать было поздно: плечистый лысый мужик, ростом чуть выше меня, со шрамом на пол-лица, в кожаной куртке и штанах грубого пошива, но с кольчужными вставками, заметил меня, встал, схватил свой топор.

Нехороший такой шрам. Сместить лезвие чуть вперед — одним глазом меньше. Да и без этого первое время он, скорее всего, гноился обильно.

Остальные, а их оказалось двое, были чуть поменьше их вожака, но тоже не из слабаков, однако экипированы были чуть беднее. Они повторили его движение и так же ловко подхватили свое оружие. После чего он заговорил:

— Кто это к нам идёт в таком виде, да в такое время?

— Понятия не имею, кто я. Ничего не помню…

— Мужики, вы слышали? К нам ушибленный пожаловал, — все трое дружно заржали. Так обидно заржали, что у меня возникло желание впечатать всех троих в землю по самую переносицу…

Видимо, это слишком явно отразилось на моем лице, поскольку лысый со своими затихли и уставились на меня с интересом.

— Смотри, атаман, он, кажись, разозлился, — сказал один из его кодлы, тот, что чуток пошире будет, еще улыбочку такую ехидную натянул, чем разозлил меня еще сильнее. Лицо у него такое… словно верная шавка, пытающаяся подлизаться к хозяину ради жалких объедков.

— Ну, дык остуди его, — велел атаман широкому.

Тот взял свой дрын и, поигрывая им, пошел на меня. Я принял боевую стойку, видимо, еще один рефлекс из прошлой жизни.

Когда он замахнулся, мое тело снова на рефлексах подпрыгнуло и врезало с обеих ног ему в живот, отчего тот улетел метров на пять, уронив дрын, а я грохнулся на спину, предусмотрительно прижав подбородок к груди, а затем почти сразу же вскочил на ноги и вернулся в исходную стойку.

Интересно, кем же я все-таки был? Ладно, об этом позже, сейчас же лысый со вторым замахнулись своими железками и полетели на меня.

Топор лысого пришелся мне обухом в темечко, если б я не уклонился немного, не было б у меня больше головы, а так просто сильная боль и расплывчатый мир, который еще и двоится, как назло.

Но удар оказался не таким уж и слабым: меня повело, и, потеряв равновесие, я упал на землю, и они уже втроем — широкий отошел от удара — принялись месить меня ногами.

Били от души, с энтузиазмом. Было очень больно, подняться мне не давали. Я хотел завыть от боли, но вместо этого из меня вырвался ужасающий рев, явно не свойственный ни человеку, ни зверю.

Я ощутил, как волна адреналина заполняет тело, вытеснив боль, а ярость — сознание, породив во мне жажду крови и желание убивать всех без разбора.

Я чувствовал себя бессмертным зверем, который может порвать в лоскуты кого угодно. Резким движением встал, отбросив лысого с широким, и ударом руки (все-таки физически я ни в кого не превращался) сверху-вниз промял череп третьего до самой переносицы так, словно он был из соломы, неслабо разбрызгав его содержимое.

Боль ушла, перед глазами появилась полупрозрачная багровая пелена. Я испытывал непонятную радость, даже эйфорию. Понятия не имею, что со мной, но это нужно было использовать, пока есть возможность.

Двое оставшихся впали в секундный ступор, (видимо, закаленные вояки, а может, и просто отбитые напрочь) после чего лысый поднял на меня топор уже лезвием. Я все на тех же рефлексах выставил руку и… О чудо!!! Топор оставил на руке лишь жалкую царапину, и тут я уверовал в свою неуязвимость.

Заблокировав удар лысого, выбросом руки проломил грудную клетку второму его прихвостню, который безуспешно попытался проткнуть меня коротким мечом. Похоже, осколки ребер пропороли ему легкие, так что он упал ничком на землю, хрипя и пуская кровавые пузыри.

Видимо, на нем я как-то замешкался, поскольку лысый отстранился в сторону и двинул мне оглоблей по спине, пошатнув мое равновесие и веру в мое же бессмертие.

Пробежав по инерции и пропахав носом землю, я вскочил, развернулся к противнику и медленно пошел на него, игнорируя остатки болевых ощущений, достигшие мозга. С ноги вышиб топор, раздробив пальцы руки (оглоблю он уже бросил), той же ногой двинул его в колено, выгнув последнее в обратную сторону, отчего тот со скулежом рухнул наземь. Я тихонько наклонился к нему, взял за ворот и произнес гортанным голосом:

— Ближайшее… село… где…? — Речь давалась с трудом, но что поделаешь, надо превозмогать.

Лысый не реагировал, продолжая скулить. Легкий удар по лицу — молчание, удар — молчание, снова удар… ой, не нравится мне этот хруст… похоже, удары были не такие уж и легкие.

Зрачки лысого стремительно расширялись, что есть верный признак болевого шока и впадения в кому, он даже не сплюнул осколки зубов. Пришлось добить, расколов черепушку, так как пользы мне от него больше никакой, да и не жилец он уже.

Тут начало происходить то, что мне решительно не понравилось — адреналин схлынул, и меня сильно «повело».

Багровая пелена спала, и я почувствовал, как что-то теплое течет из темечка на лицо и за шиворот, захотелось лечь на землю и уснуть, что я и был вынужден сделать.

Мда… пробуждение было немного помягче, чем тогда в лесу, голова раскалывалась, спина болела, хоть царапина на руке почти зажила и только слегка чесалась, а вот мышцы болели неслабо.

Причем, судя по положению солнца, отдыхал я явно побольше суток. Еще пробуждение отличилось тем, что впервые за все это время я захотел есть, скорее жрать, я бы сказал, и это явно не стоит игнорировать, поскольку в теле была слабость и меня довольно сильно шатало.

Поискав трупов в карманах, наскреб полкило сухарей, малость вяленого мяса и флягу с водой. Уговорив все в один присест, почувствовал себя получше и решил обновить свое снаряжение: надел на себя лысовские рубаху и кожанку — уж очень мне она понравилась.

Только отряхнуть пришлось, а так даже застежки с ремнями имелись, так что висеть, как парашют не будет — я порадовался своей обновке и, подумав немного, повесил на пояс его же (лысого) топор.

Сначала хотел взять меч, но он был отвратительного качества и в первом же бою пошел бы на выкинштейн. И еще я подумал: почему не перебил всех троих из игольника? Ведь если стрельба мне непривычна, с какой радости я так легко освоился с ним еще в лесу? Нафиг тогда он вообще? Загадка, однако.

И еще придется узнать, что такое парашют. Вроде бы, он замедлял падение при десантировании.

Пройдя с десяток километров, я заметил дым на горизонте. Похоже на деревню, хорошо, что я додумался приодеться поприличней. Войдя в деревню, я сразу увидел мужика: рост и телосложение средние, в этом мы с ним похожи, хотя мужик в возрасте. Темно-коричневые волосы зачесаны набок, брови густые, борода топорщится, как солома. Он копался на огороде, возясь в земле какой-то железкой. Точно, это тяпка. Подумав, я решил его окликнуть.

— Здоров будешь, отец.

Дядька поднял на меня голову, переменился в лице и схватил свою железяку наизготовку. В его лице читалась готовность к решительным действиям.

— Какой я тебе отец? Пшел вон отседова чужак. — Что ж, теплый приемчик ничего не скажешь…

— Что злой такой? Обидел кто?

— Не твоего ума дело, ступай подобру-поздорову, душегубец — вот сейчас я совершенно не понял:

— Ты кого душегубцем обозвал? — я слегка вытянул топор из-за пояса, на что мужик сразу умерил свой пыл.

— Коль не душегубец, че вырядился то так да размалевался? — Умыться я как-то не додумался, да и чем?

— Напали на меня тут одни, вот я и приоделся в то, чем они богаты были. — Я автоматически перешел на его стиль речи. Мужик вызывал у меня симпатию.

— Так ты душегубов порубал… — уже с уважением в голосе произнес он — то-то ты такой размалеванный. Ну, проходи в дом умойся, а там поглядим, как с тобой быть.

Дядька Прохор, так мужика зовут, мне очень понравился. Без лишнего допроса отправил меня в баню.

Парилка была просторной, лавки из какого-хорошего сорта дерева, не могу сказать, какого. После того, как я напарился и помылся, его жена Людка, в меру упитанная тетка с добродушным лицом, накормила хорошенько блюдами из картошки, которая, похоже, была основой здешнего стола и обработала рану на голове (весьма болезненный процесс!).

Также, она намазала мне спину какой-то мазью. Только после этого, по просьбе дядьки, я обстоятельно поведал все, начиная с самого пробуждения в лесу.

— Оборотень… — Задумчиво сказал Прохор. Людка, пропускавшая мой рассказ мимо ушей, услышав это и перепугавшись, так и застыла на месте.

Успокоив жену, Прохор принялся объяснять мне, что это значит:

— Оборотень аль берсерк сильную связь с природой имеет и Ярость зверя перенять способен. Ты, например оборотень-медведь, а кто-то может и волком обернуться, таких ульфхендарами кличут.

В Ярости оборотень силен, и боли не ощущает, но тогда зверем одержим становится. Ярость же эта в битве его изнутри жрет, оттого у тебя голодуха-то и пошла такая. Тогда, с душегубами в бою, Ярость тебя сильно пожрала, ты еще не оправился, потому изнемог и в спячку свернулся, небось, денька два отлеживался, а то и поболее.

То, что ты топор отбил, так это в Ярости тебе железо серьезного вреда не сделает, а вот деревяшкой или щебнем легко пришибить могут. Ученые аномалией прозвали, сами разобраться не могут.

А жена моя напугалась так, поскольку оборотней настоящих в деревне не видали ни разу вот и судачат про них страсти всякие от безделья, а она дуреха верит всему.

— Откуда столько знаешь?

— Лесником когда был, всякого навидался, и с вашим братом дружбу водить довелось.

— А вражду? — он отхлебнул из своей кружки и глянул на меня, как на идиота.

— Была б вражда, не было бы меня уже на свете этом. Еще скажу, почему на тебе только сапоги с портками были: берсерки шустры в ярости, а доспех сковывает вас, не дает развернуться, поэтому вы броню не признаете и налегке воюете. Смерть-то вам не страшна, все вы, считай, ей побратимы. — Сказав последнее, он откинулся к стене и закрыл глаза, видимо, погрузившись в воспоминания.

Одной загадкой стало меньше, теперь хотя бы примерно понятны мои отличия от простых смертных, но все же надо кое-что еще прояснить.

— Прохор, знакома ли тебе эта штука? — я протянул ему игольник-ПМ.

— Ясно дело знакома, у городских такие имеются, — он оторвался от своих размышлений и взял протянутый мной игольник. Повертел его в руках, снял крышку и поскреб ногтем ствол, заглянул в магазин, затем собрал все обратно, — Однако твой чудён будет, ржавый весь и потрепанный, да и выглядит как наши, только патронов с порохом в нем нет, одни шипы да батарейка, — сказал он, возвращая мне мое вооружение.

Дела все страньше и страньше. Раньше не знал, зачем он мне нужен, а теперь вопросы еще и прибавились. У городских они, значит, имеются.

— В какой стороне город?

— Завтра со мной поедешь на городской рынок, так и попадёшь в Город, а пока тебе отдыхать надо.

За ужином дядька объяснил мне, что непонятные кругляши это местная валюта, и что в городе с таким богатством я не сойду и за последнего голодранца, тогда как в деревнях это считается вполне приличной суммой.