Читаем Всех убить нельзя онлайн бесплатно
Николай Наседкин
Всех убить нельзя
Рассказ
1
Борис никак не может усмирить крестик оптического прицела: руки дрожат, дыхание - толчками, пот заливает глаза.
В окуляре мелькают странно близкие деревья, столбы, машины, люди. Но вот в прицел попадает светло-зелёная стена здания, проскальзывает красная вывеска с золотыми буквами "Администрация..." и, наконец, двери: массивные, солидные, обкомовские.
Громадным усилием воли Борис выравнивает дыхание, несколько раз, отложив винтовку, сжимает-разжимает пальцы правой руки, снова, уже твёрдо, уверенно, приникает к прицелу, наставляет дуло на двери. Через пару минут они открываются. Появляется несколько человек - в галстуках, несмотря на жару, в пиджаках, у каждого в руке папка или дипломат. В центре группы выделяется один - упитанный, седовласый, вальяжный. Остальные как бы при нем: внимают каждому слову, почтительно реагируют на всякий жест.
Все они, переговариваясь, гурьбой идут к машинам. Борис, стараясь делать это плавно, ведёт прицел за ними. Дыхание вот-вот опять сорвётся. У двух "Волг" группа останавливается. Прицел, поплясав, упирается в Вальяжного. Борис делает глубокий вдох, затаивает дыхание и - стреляет.
В момент выстрела прицел дёргается, и Борис видит, как хватается за плечо и резко сгибается человек рядом с Вальяжным. Чёрт! Борис стреляет ещё раз. И ещё. Бах! Бах! Бах!
После второго выстрела другой человек - опять не Вальяжный подпрыгивает и, схватившись за голову, падает навзничь. И только третья и четвертая пули попадают в цель. Вальяжный, выронив папку, сначала цапается за левую руку повыше локтя, потом дёргает головой, грузно падает на колени, утыкается лбом в асфальт, опрокидывается на бок.
Страшная паника. Вопли. Кто пригибается, прикрывает голову, кто в столбняке, кто бросается прочь.
Борис секунду смотрит поверх прицела, вскакивает. Один из группы, увидев его, тычет пальцем, кричит. На террасе-балконе десятого этажа жилого дома человек с винтовкой, видно, сразу бросается в глаза. Эх, надо было не вскакивать! Борис мчится вниз по лестнице - один пролёт, второй, третий... Вот и его, пятый, этаж. Такой же широкий переходный балкон-терраса. Тамбур. Коридор. Быстрее, быстрее! Еле-еле попадает ключом в один замок, в другой. Винтовка мешает. Дверь распахивается. Борис вбегает, захлопывает дверь, замки - на все обороты, накидывает цепочку, задвигает мощный засов. У-у-уф!
Он в изнеможении откидывается спиной на дверь, закашливается. Рядом с дверью, на стене - зеркало. Борис, утирая платком рот, видит своё болезненное, обтянутое синеватой кожей лицо с воспаленными глазами и глухо сам себе шепчет:
- Всё - конец!
* * *
Борис, встав на табурет в кухне, из глубины через открытую на лоджию дверь наблюдает, как во дворе подъёмная машина с гидравлической стрелой возносит в люльках двух милиционеров с автоматами. Поодаль, сдерживаемые оцеплением, толпятся, гудят зеваки. Два или три автоматчика - Борис знает держат под прицелом окна его квартиры.
Перед тем его целый час осаждали из коридора - звонили, кричали в мегафон, пытались выбить дверь. Сменили тактику лишь тогда, когда Борис саданул два раза из винтовки - два сквозных отверстия. И вот теперь - штурм со двора. Всё: или пан, или пропал. Нечего мандражировать! Все они сволочи!
Люльки уже вровень с лоджией. Менты, полусогнувшись, ждут, когда стрела приблизит их вплотную, вглядываются из-под шлемов в сумрак кухни.
Борис, вскинув к плечу приклад, мгновенно выцеливает одного из них в плечо, нервно дёргает собачку. Бах! Милиционер, взмахнув руками, откидывается и, кувыркнувшись через ограждение люльки, плавно и тяжёло летит вниз. В толпе - крик ужаса.
- Назад! Прочь! Прочь, я сказал! Убью-ю-у-у! Наза-а-ад! - исступленно визжит Борис.
Оставшийся в живых автоматчик, скорчившись, машет отчаянно рукой: вниз! вниз! Стрела начинает опускаться.
Борис бежит к входной двери, всматривается в глазок. Оптика - немецкая, широкоугольная. Хорошо видны вооружённые люди справа и слева по стенке. Дверь у соседей напротив приоткрыта на цепочке, поблёскивает любопытный глаз.
Борис понимает: сопротивляться бесполезно. Но какая-то дикая, непреодолимая сила заставляет его упрямиться, беситься, корёжит ненавистью и бешенством: хрен вам, суки! Так просто не дамся!
Главное сделано: приговор полностью и целиком приведен в исполнение. Суд свершился. Терять теперь нечего. Только вот - Надя.
Что будет с Надей?..
2
Борис не сразу это понял.
То, что они с Надеждой никому не нужны. Что всё спущено на тормозах, всё шито-крыто. Что на их деле поставлен крест. Жирный, глумливый, похабный крест. Что его жена. Надежда, измызгана, растоптана, испоганена, а дочка не родившаяся, ещё только ожидаемая, убита, уничтожена - за просто так, за здорово живёшь.
Эх, надо было сразу решиться, не ходить, не унижаться перед жирными разъевшимися кабанами, перед их лизоблюдами.
В прокуратуре приторный, слащавый господинчик, прикладывая руки к груди, убеждал его:
- Поверьте, Борис... э... Сергеевич, и вы, и ваша супруга - вы глубоко ошибаетесь: не мог сын Евгения Петровича в этом участвовать. Вы же отлично знаете, милиция тщательно проверила: у него - неопровержимое алиби. Его вообще в тот день в городе не было. А настоящих преступников обязательно найдем. Потерпите.
Борис судорожно усмехнулся.
- Уж третий месяц ищете...
- Ну что ж, ну что ж, не всё сразу. Дело сложное.
- А я вам повторяю: жена подонка этого сразу узнала, как увидела. Она их всех троих в лицо запомнила. Это был он - точно.
- Ну, дорогой мой Борис Сергеевич, сказать всё можно, согласитесь. Вот найдётся, допустим, человек, который скажет: "Я точно видел, как Борис Сергеевич изнасиловал женщину". А?
- Ага. Собственную жену.
- Ну что ж, ну что ж, бывают и такие случаи - мужья жён собственных насилуют...
Борис побледнел, приподнялся.
- Вы что это говорите? Вы что, издеваетесь?
Он рванул ворот рубашки, задохнулся.
- Ну что вы, что вы! - вскочил прилизанный, плеснул в стакан воды. Что вы! Простите уж - сами этот разговор завели. Успокойтесь...
Скотина!
* * *
В вестибюле казённого здания-дворца у входа - стол, за столом милиционер. Мент стоял насмерть, как перед бандой рецидивистов: низ-з-зя-а-а! Не положено! Не приёмный день! Борис, устав пререкаться со сторожевым псом в погонах, взял себя в руки, сел на второй стул у стены, жёстко предупредил:
- Пока он меня не примет - я отсюда не уйду.
Старшина соображал минут десять, пыхтел, сопел, но всё же взялся за телефон, прикрывая трубку ладонью, подобострастно доложил:
- ...да, да, требует... Что? Слушаюсь!
Пристроил трубку на рычаг, брюзгливо процедил Борису:
- Сейчас выйдут к вам, ждите.
Вскоре на лестницу вывернулся сверху пухленький лысоватый чиновник, сбежал вниз.
- Это вы? Евгений Петрович очень заняты. Они не могут вас принять. Да и часы сейчас, и день сегодня не приёмные.
- Я не уйду, пока не поговорю с ним. Мне надо всего минут пять, решительно отчеканил Борис.
Чиновник попытался было что-то вякнуть, Борис твёрдо перебил:
- Повторяю, мне срочно нужно поговорить с ним по важному для него делу.
Посыльный испарился. Через две-три минуты телефон на столе дежурного зазуммерил. Старшина, вытянувшись в струнку, прогавкал:
- Есть! Понял!
...И на что Борис тогда надеялся? Разговор с Вальяжным получился дурацким, ненужным, нервомотательным. Борис во время аудиенции сидел сгорбившись, уставясь в ковер, не желая лицезреть ни циклопических размеров Т-образный стол, ни громадный портрет Ельцина, ни самого хозяина необъятного кабинета. Надо было уходить, но Борис по инерции, назло продолжал тягомотный диалог:
- Ваш сын с приятелями изнасиловал мою жену, убил моего ребёнка...
- Прекратите, в конце концов! - шарахнул по столу Вальяжный. - Это ваши бредни. Даже из Москвы приезжали, разбирались - что вам ещё надо? Я понимаю, у вас горе, но ведь и других понимать надо...
- Где ваш сын? Я хочу с ним поговорить.
- Я же сказал: сына моего в городе нет, он - далеко. И в последний раз предупреждаю: если вы не оставите нас в покое - пеняйте на себя.
- Что, в психушку упрячете?
- В психушку не в психушку, но меры примем.
Борис вдруг издевательски осклабился прямо в лицо Вальяжному:
- А если я меры приму, а?
Тот посмотрел напряжённо, пытаясь понять. Раздражённо-брезгливо махнул рукой.
- Всё, не хочу вас больше слушать! До свидания.
- До сви-да-ни-я, - многозначительно, растягивая слова, ответил Борис. - Вот именно: до сви-да-ни-я!
Он встал, отпихнув стул ногой, пошёл к двери, взялся за сверкающую бронзой ручку, но внезапно обернулся и, сквозь слёзы, прорычал:
- Не-на-ви-жу!
Вышел и наотмашь саданул массивной резной дверью.
* * *
Несколько дней после того визита к Вальяжному Борис ходил задумчивый, отстранённый, угрюмый сверх меры.
Как-то они сидели с Надеждой в креслах, отрешённо уставившись в булькающий и мерцающий телеящик. Молчали. Они с того дня теперь всё больше молчали, избегали встречаться взглядами, словно воздвиглась меж ними стена прозрачная, проницаемая, но вязкая, плотная. Борис вдруг встал, прошёл на кухню, пошарил по шкафам, в ящике стола. Вышел на лоджию, поискал в коробке с инструментами. Куда же он запропастился?
Наконец нашел - складной ножик-"белочку" в кожаном чехле. Снял чехольчик, попробовал пальцем лезвие. Нашарил в инструментах оселок, прикрыл плотнее дверь на кухню, принялся шаркать. Время от времени прислушивался не идёт ли Надежда?
Лицо у него было сосредоточенным, решительным, злым.
3
Искал он долго - несколько недель.
Что сына Вальяжного, как он его крестил - Сынка, в городе не было, Борис поверил. Действительно, папаша услал его от греха подальше. Значит, пока оставались двое - Пацанчик и Мордоворот. И того и другого он видел лишь единожды, уже после, но запомнил шакалов намертво. Только вот адресов их и анкетных данных у него не имелось, да и не надо их разузнавать - светиться не стоит. Всё надо делать без шума.
Борис, выпросившись в отпуск пораньше, с утра до вечера рыскал по городу - по рынку, стадиону, пивнушкам, пляжам... Всматривался в лица парнишек и парней.
Бесполезно.
В субботний вечер он забрел в городской сад. Вечер был прекрасен, Борис мельком заметил это, пару раз глубоко вдохнул пьянящего воздуха - цвела сирень. На летней площадке раскручивались танцы. Гремели барабаны и тарелки, визжали и стонали трубы - толпа прыгала, потела.
Борис бродил вокруг танцплощадки, высматривал. Внезапно - он услышал сзади него один парнишка сказал другому:
- Глянь, мусор переодетый, что ли? Кого-то вынюхивает. Может - замочим?
Борис развернулся, вперился прямо в глаза оболтусу. Тот, худой, длинный, в варёнках и майке, заробел, забыл про жвачку, отступил за своего приятеля. Борис качнулся к ним, сжав кулаки, и вдруг узрел за их спинами Пацанчика. Тот, пьяненький, тупо лыбясь, прижимал к себе курносую размалёванную девчушку, тащил её на танцверанду. Борис чуть не кинулся к ним, но сдержался, отвернулся, отступил в тень. Два приятеля, намеревавшиеся его "замочить", наверняка приняли его за психа.
Весь вечер Борис, держась в полумраке, сторожил. Даже когда шакалёнок, всё с той же курносой своей подружкой, совершал вояж в туалет на край парка - проводил издали и туда.
Танцы кончились. Вспыхнула обширная драка. Началась беготня, засвистала милиция. Борис, следя пристально за своей парочкой, молил Бога: только б Пацанчик не встрял в драку, не загремел бы в кутузку. Но тот, видно, окончательно сомлев, покорно плёлся за своей пассией прочь.
Борис крался за ними след в след. Они свернули на пустынную улицу совсем невдалеке от дома Бориса. Девчонка что-то лепетала, хихикала. Пацанчик пьяно мычал и все тянулся к ней с поцелуями.
Глянув по сторонам, Борис завязал нижнюю часть липа тёмным шарфиком, нагнал их, хлопнул Пацанчика по плечу:
- Эй!
Тот неожиданно резво отпрыгнул, оробело кудахтнул:
- Чево ты? Чё надо?!
Борис крепко поймал его за руку, строго сказал онемевшей девчонке:
- Вот что, девушка, мне с этой oсобью поговорить надо. С глазу на глаз. Поняла?
Она вдруг сморщилась, сверкнула слезой, тоненько завыла:
- Дяденька, отпусти-и-и! Отпусти-и-и!
Борис топнул в её сторону, в руке его заиграл нож.
- Ну, тихо! Брысь отсюда и - домой. Иначе хуже ему сделаешь.
Девчонка отбежала, пошла прочь, всё время оглядываясь, размазывая слёзы по лицу. Пьяная бравада ещё остатками в Пацанчике бродила, он через силу хмыкнул:
- Ты чего, грабить меня будешь? Так у меня - трёшник токо и больше ни шиша...
- Пошли. И только пикни.
Борис подсунул к самым глазам парнишки зловещее лезвие, тряхнул его за руку, повлёк за собой. Пацанчик явно перетрухнул. Он трезвел с каждой минутой.
- Погоди! Ты чё? Куда ты меня прёшь?
- Молчи! Заткнись, я сказал!
На улицах - ни души. Окна тёмны. Время - около двух ночи.
Борис притащил уже покорного, оцепенелого Пацанчика к своему дому, со двора, свернул не в подъезд, а влево, вниз по лестнице - в подвал. В подвале довольно светло - мерцают два фонаря. Торчат столбы-подпорки. Неуютно, мрачно.
Прислонив Пацанчика к одной из подпорок, Борис ловко завёл его руки за столб, начал стягивать тонким капроновым шнуром, приговаривая:
- Вот и умница... Дрыгаться не надо, не поможет. Кричать тоже не советую, никто не услышит. Место ведь тебе, паршивцу, знакомо? Отсюда криков не слышно, не правда ли?
Привязал, отошёл в сторонку, обтряс руки, словно после важной трудной работы. Стащил шарфик с лица. Пацанчик, вглядываясь, начал, видимо, что-то припоминать. Дернулся.
- Ну-с, прекрасно, - бодро сказал Борис. - Теперь и побеседуем. Скажи, сучонок, для начала: как тебе жена моя, Надежда Николаевна, понравилась? Ну, в тот вечер, когда ты, сволочь малолетняя, после своих дружков старших елозил на ней здесь вот, в этом подвале. Понравилась? Может, жениться на ней хочешь? Так я разведусь...
Пацанчик никак не мог сглотнуть ком в горле - кадычок так и прыгал: вверх-вниз, вверх-вниз.
- Впрочем, жениться тебе теперь не придется уже ни на ком. М-м-да... Ты вот пока лучше что скажи: где тот, самый здоровый из вас, Мордоворот, проживать изволит? И где в настоящее время ваш хозяин, ваш вождь задрипанный прячется?
Пацанчик отперхал, выдавил из себя:
- Тот, здоровый, это брательник мой сродный. Он в Пригородном лесу щас... Он в "Туристе" на лодочной пристани пашет... А тот, брательник сказывал, на море щас живёт, у родственников в Феодосии...
Борис задумчиво осмотрел Пацанчика, что-то прикидывая.
- Тэк-с, тэк-с, тэк-с... Ну что ж... Надежда Николаевна, спрашиваю, понравилась? Она не старая ещё, двадцать семь всего... Выкидыш у нее случился, чуть не умерла...
- Дяденька! - пискнул Пацанчик. - Да не хотел я! Они меня заставили!
Борис на мгновение представил себе отвратную сцену: Пацанчик, пуская слюни, закатывая глаза, дрыгается на Наде...
