Читаем Всего один голос онлайн бесплатно

Ольга Елисеева, усевшись на «галерку» — самую последнюю, возле окна, парту,—достала из портфеля овальное зеркальце. Здесь, на отшибе, коротать уроки было приятнее: весь класс был как на ладони и мальчишки не подбрасывали из-за спины записки.

В коридоре слабо пропел первый предупредительный звонок, загромыхали по паркету чьи-то ботинки. В класс ворвался Буслаев, высокий стройный парень с родинкой над верхней губой, за ним, тяжело дыша, пронес свое грузное тело Гришаев, близоруко моргая выцветшими пушистыми ресницами. Очки, у которых одна из дужек была укреплена синей изолентой, он осторожно нес в руке.

За Гришаем в класс вполз сонный, недовольный Вадик Вишняков. Осенью Елена Петровна вдруг назначила его старостой вместо Антона Лобова, которого избрали председателем совета отряда. Когда на выборах мальчишки стали кричать: «Антон, Антон!» —и все как один отказались голосовать за старого председателя Шнырова, классный руководитель чуть не взорвалась. Она бы наверняка добилась своего, если бы на сбор не пришла старшая вожатая Марина.

Елисеева распахнула тетрадь, сделав вид, что повторяет урок, потом украдкой взглянула на часики. На ее счастье, в классе уже появились девчонки. Оставаться один на один с Буслаевым или Гришаем Елисеевой не хотелось. Вести себя с девчонками они совершенно не умеют. Вздохнув, поймала взглядом знакомый стриженый затылок Лобова. Антон, стоя возле доски, пытался дознаться у Вадика, отчего сегодня не убран класс. Лобов выделялся среди мальчишек. Но чем? Уж не красотой, во всяком случае. Лицо у него было круглым, чуть тяжеловатым, шея—короткой, и фигурой он был совсем не спортсмен, в отличие от

Буслы, стройного и гибкого, как обезьяна. Обыкновенный мальчишка. И все же в нем было что-то необычное. Основательность? Характер?

— Вишняков, кто сегодня дежурит?

— Я забыл...

— Что значит забыл?

— Забыл назначить дежурного, — покраснел от напряжения и съежился Вадик.

— Не ври.

— Отстань ты от него, у него провалы в памяти,— посоветовал Гришай и помчался через весь класс, задевая парты: от одного соприкосновения с его большим, грузным телом они разъезжались в разные стороны, словно по льду.

Буслаев с гоготом бросился за ним.

Вадик тем временем поплелся к доске. Вытер, угрюмо взглянул на мел, разбросанный по полу, на неполитые цветы.

Елисеева встала из-за парты, взяла пустую молочную бутылку.

Вадик посмотрел благодарными глазами. Девчонок он ужасно боялся. Даже чтобы назначить дежурных, просил помощи у Буслы: для него такие переговоры не составляли проблемы.

Вместе с последним звонком в класс устало и степенно вплыла Елена Петровна.

— Почему в классе не проветрено? Кто дежурный?

Класс угомонился, мигом притих, вспомнив, что сейчас литература, урок, который непременно завершится печально — не для одного, так для другого. На двойки и замечания классная последнее время не скупилась. Чаще, чем прелсде, была раздражена, не скрывала, что устала от ребят, от всего на свете. И, по наблюдениям Елисеевой, совсем перестала подводить губы и красить волосы.

— Вишняков, я, по-моему, спросила, кто дежурный? Кто у нас староста, ты или я?

Вишняков, побледнев, поднялся из-за парты.

— Ну, хорошо,— мрачно заключила она,— этим мы займемся на перемене.

Елена Петровна распахнула портфель, не спеша выложила из него классный журнал, стопку тетрадей.

— Я проверила сочинения «Моя будущая профессия». В целом неплохо, если не считать того, что написал Буслаев.— Учительница, поморщившись, взяла в руки тетрадь.

— Вот полюбуйтесь: «Когда вырасту, я хочу быть министром просвещения и делать разные реформы». Отметки у него выставляет компьютер. Учителям он, очевидно, не доверяет, думает, что машина оценит его знания справедливее. Словом, три страницы всяких глупостей. Я поставила за сочинение двойку.

Возьми свою утопию.

— А почему д-двойка? — опешив и заикаясь от неожиданности, спросил Бусла.— Ошибок много?

— Нет, ошибок нет.

— Тогда нечестно,— вступился за приятеля Гришаев.— Правду написал — нужна ЭВМ. Что, человек мечтать не может?

— Мечтать — не значит совать свой нос куда не следует. Мне очень понравилось сочинение Вишнякова,— повысив голос, продолжала Елена Петровна.— Тема у него раскрыта полностью, а главное — сочинение написано искренне. Вадим, может, ты прочитаешь его вслух?

— Нет, нет, у меня горло.— Вскочив с места, Вадик испуганно замотал головой. Было видно: ему вовсе не хочется, чтобы сочинение слышали в классе.

— Ну хорошо, я прочту сама. Это будет полезно для некоторых.— Елена Петровна выразительно посмотрела на Буслаева.— «С детства я мечтал стать летчиком. Эта мечта сохранилась во мне до сих пор. Мой отец — командир воздушного лайнера. У нас дома висит карта, и я флажками отмечаю на ней столицы государств, куда летал мой отец. Сначала у меня не было особой любви к этой профессии, я далее боялся самолетов...»

В классе засмеялись.

— Не вижу тут ничего смешного, Шны-ров.— Учительница прервала чтение.

Шнырик (смеялся он) вздрогнул, прижался грудью к парте. Теперь, в новом году, классная больше не называла его по имени, наверное, не могла простить, что он оскандалился в председателях.

— «Я далее боялся самолетов,— с выражением продолжала чтение Елена Петровна.— Но отец часто брал меня в полеты. Самолеты у отца сначала были легкие, маленькие, и поэтому он иногда позволял мне подержать штурвал. Тяну штурвал на себя— и самолет взмывает вверх! Это воспоминание не дает мне покоя, и я очень жалею, что отец перешел теперь на большие самолеты и больше не может позволить мне подержать штурвал. Ведь ему доверены сотни жизней, и он не имеет права рисковать. В полете бывают моменты, когда летчик в считанные доли секунды должен выбрать единственно правильное решение. Например, когда самолет срывается в «пике»—теряет управление, падает носом в землю... Я хочу стать летчиком, таким, как мой отец».

— Много хочешь,— заметил Лешка Бори-сычев по прозвищу Карандаш—рослый парень в вечно стоптанных ботинках.

— В чем дело? — Елена Петровна бросила строгий взгляд на «галерку».

— Какой из него летчик!

— Он темноты боится!—крикнул Шнырик.

— Из него летчик, как из меня лилипут,— вставил свое слово Буслаев, уже позабыв, что Вадик только что спас его, не выдав классной, что назначил дежурным его.

Мальчишки засмеялись громко, дружно, как смеются над слабым.

Елисеева, с трудом сдерживаясь, привстала, ей хотелось крикнуть Бусле обидные, безжалостные слова, уколоть его так же, как он уколол Вишнякова.

Антон Лобов застыл на пороге учительской. Все тут было привычно, знакомо по прошлому году, когда он был старостой. Два низких кресла, старый шкаф с пылящимся на нем глобусом, тумбочка с ячейками для журналов.

В мягком кресле возле окна сидела Марина, старшая вожатая. Она что-то объясняла Елене Петровне, та отвечала, не отрывая ручки от бумаги.

— Марина, мне кажется, вы же сами внушали мне: класс — это одно, а отряд — совсем другое... Разве я не правильно передаю ваши слова?

— Все правильно, но без поддержки...

— Они в моей поддержке не нуждаются.— Елена Петровна заметила, наконец, стоящего на пороге Антона.

— Вот председатель. Он у нас активный— пусть работает.

— Подойди ближе, садись.— Марина жестом поманила Антона.

Когда Антона вдруг избрали председателем совета отряда, на клумбе в школьном дворе еще цвели белые астры, последние осенние цветы, а теперь на земле уже лежал снег. Время шло, а Елена Петровна словно забыла о нем, об отряде. Шнырова, прежнего председателя, она опекала каждую минуту, вмешивалась, если сомневалась, что ребята пойдут за Шныриком на смотр строя и песни или собирать металлолом.

Антон горько жалел теперь, что не отказался. Пусть бы председателем избрали если не Шнырика, то, скажем, Клячкину. Училась она лучше всех, на уроках сидела не шелохнувшись и смотрела на учителя преданными, как у таксы, глазами.

— Антон,—ласково заговорила Марина,— я очень прошу тебя сдать мне план работы отряда. Наметь с ребятами дела. Придумайте что-нибудь новое, чего нет у других.

— Ну что тут можно придумать? — Елена Петровна, махнув рукой, снова погрузилась в журнал.

— А можно записать строительство хоккейной площадки? Мы хотим выставить команду на «Золотую шайбу». Площадку сделаем на школьном дворе.

— Как на школьном дворе?—удивилась Елена Петровна.

— Возле стадиона. Где яма для прыжков— она же зимой никому не нужна.

— Мысль интересная, только надо поговорить с директором, с Анной Зиновьевной.— Марина вопросительно взглянула на Антона, потом на Елену Петровну.

— Ну, этим пусть занимается физрук.

— Почему физрук? «Золотая шайба» — это пионерское дело.

— Маниловщина.— Классная махнула рукой.— Чем воздушные замки строить, лучше бы занялся отрядным уголком. Как в прошлом году Мишку олимпийского выпилили, так и висит.

— Но Бусла же нарисовал нейтронную бомбу...

— Хорошо, не будем спорить. А дежурства?! Что сегодня произошло? Поначалу мне казалось, что Вишняков справляется. Мальчик вежливый, аккуратный. А что случилось с сочинением? Я думала, что они с Буслаевым дружат. Сколько раз видела, как из школы вместе идут.

— Бусла, он такой...

— Какой такой?

— Всегда говорит, что думает.

— Сомнительное достоинство.

— Значит, надо врать? Если он не верит, что Вадик сможет... Летчиком может быть не каждый.

— Так зачем непременно вслух? Человек вырастет, возмужает...

— Ну вы же несправедливо поставили Бусле двойку. Он обиделся.

— У тебя странное представление о справедливости. Уверяю, Буслаев просто играет в искренность. Лишь бы вас повеселить, сорвать урок, обратить серьезное дело в хохму.

— Вам кажется, потому что вы его не любите.

— Ты хочешь сказать, что я пристрастна, несправедлива? — Елена Петровна ахнула от гнева.

Антон запнулся, чувствуя, что совершает глупость, но замолчать уже не мог.

Неслышно ступая по заснеженной дорожке, Антон подошел к яме для прыжков, вскинул голову, отыскивая взглядом пологий скат школьной крыши. Если залить каток здесь, у ямы, он всегда будет освещен — свет отбрасывают большие окна спортзала. А потом можно установить на крыше прожектор...

Но поддержат ли его ребята?

Бусла вот считает, что глупо строить площадку в школе: в любом дворе и легче и надежней. В отряд никто не верит. Ребята привыкли, что все решает Елена Петровна, ну а коли она отказалась поговорить с директором...

Может, Елену Петровну раздражало, что две командирские нашивки вопреки ее воле достались Антону? И она устранилась, чтобы доказать Марине: без классного руководителя отряд ни жить, ни управляться не сможет?

Но отряд жил, хотя, едва выскочив из школы, и Бусла, и Гришаев, и Карандаш прятали галстуки в карманы, будто стыдились показаться прохожим маленькими.

И в самом деле, за лето все в классе изменилось. Девчонки вытянулись и похорошели. Многие мальчишки отпустили волосы, стали мыть их шампунем, стричься не под полубокс, как прежде, а за рубль или два, у настоящих мастеров. На переменах они теперь не меньше девчонок вертелись перед зеркалом, вели разговоры про джинсы и модные рубашки.

Антон понимал, что за лето изменился и он сам. По утрам, войдя в вестибюль школы, бросал в зеркало быстрый, незаметный для окружающих взгляд и сразу отводил глаза. В этом году все ему не нравилось: и сердитые, чуть выпученные глаза, и прыщики, то и дело возникавшие на носу, и тяжелые, грубые руки.

— Эй, председатель!

Антон оглянулся. Вдоль низкого бетонного заборчика, отделявшего школьный двор от остального мира, широко расставляя длинные ноги в новеньких белых кроссовках, вышагивал Бусла. Рядом семенил, едва доставая макушкой до плеча, Вишняков, непонятно оживленный, будто уже позабывший, как Бусла смеялся в классе над его сочинением.

— Ты что, место для площадки выбираешь?— заметил Бусла.

— Да нет, просто так...

Вот так, на ходу решать, где лучше поставить коробочку, Антону не хотелось.

— Лучше поставить за котельной. Только надо быстрей, пока щиты не увезли.

— Щиты?

— Возле гаража их навалом. У строителей это был забор.

— Может, пойдем посмотрим?—Антон с надеждой взглянул в сторону шоссе: школьный двор от гаража отделяла всего лишь сотня метров.

— Не лезь, куда не следует! —Елисеева проворно вскочила с кресла и шлепнула Шныри-ка по руке. До чего же он любопытный, этот Шныров! Мало, что высмотрел все на трюмо, потрогал пилочки для ногтей, коробочку с пудрой, понюхал флакон с духами—теперь еще полез в ящики. Зачем она только его пустила в свою квартиру? Поболтать с ним интересно, но кто мог подумать, что он такой нахал?

— А я не лезу, не лезу.— Шнырик покорно отскочил в сторону.— Я просто за ручку подержался, ручка красивая, у Вишнякова на шкафах точно такие.

— Ты что, с ним дружишь? Ты же над ним смеялся.

— Когда?

— Когда сочинение читали.

— А-а,—по лицу Шнырика скользнуло уныние,—пусть не врет. Какой из него летчик, если он на кладбище вечером боится? Мы его сколько раз с Буслой звали—не идет. А тебе что, Вадик нравится?

— С чего ты взял? Для меня все одинаковы.

— А я думал, Акила...

— Зря думал.— Елисеева встала и поправила штору, она боялась, как бы Шнырик не заметил румянца, вспыхнувшего у нее на одной, как обычно, щеке. Акила ей и в самом деле в прошлом нравился. Оттого, что вызывал сочувствие, нуждался в помощи, совете. Но потом, когда попыталась сделать к нему маленький шажок, показался замкнутым, скучным. Теперь же, когда связался с Карандашом, и вовсе был безразличен. Зато вчера, когда читали сочинение, вдруг понравился Вишняков, такой ранимый, беззащитный. Уронив голову на парту, он ужасно переживал. Разве можно такое сочинение читать вслух? Мечты не предназначены для чужих ушей, они рушатся, исчезают в один миг, точно проткнутый солнечный мыльный пузырь. Подумаешь—человек испугался темноты, кладбища — этого боится всякий, только не подает вида.

Ольга, почувствовав, как по спине побежали мурашки, оставила Шнырика возле книжной полки и выскользнула в коридор.

Человек ведь в тринадцать лет только начинает жизнь. Неужто Вишняков не сможет перебороть свой страх, привыкнуть к нему? Садиться в самолет даже пассажирам каждый раз страшно... А летчики, они, должно быть, боятся не меньше пассажиров, но никогда не показывают этого. Наоборот, они кажутся такими спокойными, словно у каждого под фирменным кителем спрятан маленький парашют. Почему Вишняков не может мечтать стать летчиком, таким, как его отец?

...Мяч взмывал высоко вверх и, едва не задевая скрытые металлической сеткой светильники, падал вниз, чтобы, мягко ударившись о чьи-нибудь напружиненные кисти, опять улететь. В физкультурном зале играли в волейбол. Вадик, Бусла, Гришаев, Елисеева и девчонки из шестого класса. Бусла, явно красуясь перед девчонками, сильным и хлестким ударом направил мяч в угол площадки. Вадик переминался с ноги на ногу. Он и искал мяч и сторонился его. Легкий, тихий мяч был бы подарком. Тогда Вадик мог бы не спеша, легко нырнуть под него, одними пальцами, беззвучно, подбросить обратно вверх. Но резкий, крученый он боялся не принять вовсе... И тогда на губах Елисеевой могла появиться усмешка.