Читаем Время дождей онлайн бесплатно

Перед Клайчевом, у Нижней дороги, обсаженной по обеим сторонам буком, снега было меньше. Здесь «газик» притормозил. С заднего сиденья Кремеру передали портфель, пишущую машинку, кто-то — он не разобрал — буркнул:

— Сервус! [1]— В дороге успели перейти на «ты».

Кремер вышел — снег доходил ему до колен.

«Газик» сразу же развернулся: шофер хотел засветло вернуться на Перевал.

Еще никто не знал про Клайчево.

«В первом же городке услышат, — подумал Кремер, — сейчас, наверное, только и говорят об этом. И сумма, должно быть, известна — миллион. Кража у онколога тоже считалась «миллионной»…» Он словно видел эти расходящиеся кругами от Клайчева волны пересудов.

«Крупные кражи всегда на «миллион»…»

У Холма Кремер увидел временный контрольно-пропускной пункт. Два милиционера в новой форме — с белыми портупеями и кобурами — и один в штатском зябко притоптывали, о чем-то тревожно переговаривались.

На прибывшего они едва обратили внимание: их интересовали люди, стремившиеся покинуть город, а не те, кто, как Кремер, хотели в него попасть. Отчетливо попискивала рация.

Пустоту главной улицы подчеркнул транспарант: «Посетите выставку древнерусского и западного искусства в Клайчевском замке!» Клайчевский замок возвышался над красной черепицей, над пристроенным к нему стеклянным кубом, в котором размещались ресторан и гостиница.

Вестибюль гостиницы сверкал свеженатертым паркетом, на стенах пестрела реклама.

Кремер сбил снег с ботинок, прошел к конторке. Чистенький, отмытый до ребячьей гладкости старичок-администратор покуривал длинную трубочку.

— Мой дед курил. И дед моего деда курил, — сообщил администратор после традиционного «добрий дэнь», — и мой отец. И я, между прочим… Надо только соблюдать меру. Как вы считатете, сколько мне лет?

У него были тонкие запястья и маленькая голова подростка.

— Пятьдесят пять?

Старичок довольно засмеялся:

— Шестьдесят шесть, почти шестьдесят семь…

— Тогда мне двадцать.

— Зачем я буду обманывать? — Продолжая тихо радоваться, он взял у Кремера паспорт и придвинул анкету. — Надолго к нам?

— Дней на пять — семь. Трудно с номерами?

— Напротив, — старичок выпустил из губ прозрачное облачко и огляделся, — кататься негде. За зиму второй снег, и тот скоро сойдет. Время дождей…

О том, что зима в Карпатах выдалась неподходящей для горнолыжников, говорили всюду, только в гостиницах и туристических бюро еще делали из этого тайну.

— Работать? — Старичок показал на пишущую машинку.

Кремер отделался шуткой:

— Соседство с шедеврами! Положительные примеры прошлого…

Старичок поднял голову, мигнул, чтобы Кремер придвинулся:

— Распространяться не рекомендовано, но… — Кремер вздрогнул, он уже знал, что услышит. — Выставку обокрали…

— Да не может быть!

— Видите дверь? — Старичок ткнул длинным мундштуком в вестибюль. — Там комната экскурсоводов и лестница на чердак. Обычно вход запирается. Вор прошел отсюда, через старый дымоход спустился в зал. Понимаете? Сообщник, видимо, запер за ним дверь, потом ее снова открыли.

— Известно, что украдено?

— Четырнадцатый и пятнадцатый век. Иконы. Одна известного мастера.

Кремер молчал.

— Антипа Тордоксы… — Старичок снова мигнул. — Милиция взялась крепко! Инспектор по особо важным делам приехал. Вон он, кстати, — по лестнице спускались двое. — Ненюков Владимир Афанасьевич… Повыше который. Я его в номер прописывал. Молодой, сзади, тоже москвич — Гонта, инспектор.

Уйти было неудобно, Кремер нагнулся над ящичком с корреспонденцией. Писем оказалось немного, на видном месте лежала «срочная» из Москвы:

=КЛАЙЧЕВО ЗАКАРПАТСКАЯ ГОСТИНИЦА ХОЛМ-МАЦУРЕ РЕБЕНОК ЗДОРОВ=

Судя по дате, телеграмма лежала несколько дней.

— …В номерах холодно, я скажу, чтобы вам принесли второе одеяло. — Старичок обернулся. Увидев близко инспектора по особо важным делам, пожаловался: — Вот, говорят, туристический сезон не получился, товарищ подполковник! Винят нас, работников сферы обслуживания. А народ едет! Из Москвы товарищ.

Щеголеватый, высокий, с высовывающимися из рукавов ослепительно белыми манжетами, Ненюков кивнул. Он тоже обратил внимание на невостребованную телеграмму.

Инспектор Гонта подошел к Кремеру.

— Как сейчас на Перевале? Пробка большая?

— Я ехал через Ясиню и Рахов.

— Вы были в Ясине?

— Позавчера. Мы там ужинали.

— Где же вас застал снег?

— В Верховине, — Кремер поменял руку, в которой все еще держал пишущую машинку.

Ответ прозвучал фальшиво, но Гонта думал о своем. Выглядел он юным, не очень складным. Стоя в двух шагах от Кремера, ухитрился ни разу не встретиться с ним взглядом.

— Попутного транспорта много?

— Перед Клайчевом не было совсем.

— Не интересовались, по какой причине?

— Говорили, Перевал закрыт.

— От кого слышали?

— На автостанции. Шофера рассказывали.

Скажи Кремер, что еще несколько часов назад он был у Скотарского перевала, неизвестно, чем закончился бы разговор.

Угловатый инспектор повернулся к администратору:

— Кто из посторонних обычно появлялся в ваши дежурства? — Заметно было, как он старается укоротить каждую свою фразу.

— В вестибюле?

— Да.

Лицо старичка застыло, однако он тут же взял себя в руки, привычно вежливо подал Кремеру паспорт:

— К дежурной по этажу, пожалуйста. Должен предупредить, всех помещаем в одном крыле в целях экономии энергии и удобства обслуживания.

Кремер поблагодарил.

Подполковник Ненюков в это время о чем-то спросил инспектора, Гонта заглянул в блокнот:

— В девятнадцать. Я предупредил междугородную…

Звонок в кабинете начальника Клайчевского уголовного розыска раздался точно в назначенное время:

— Москва на проводе.

— Слушаю…

Ненюков узнал голос заместителя начальника управления Холодилина. Утром, перед вылетом в Закарпатье, Ненюков и Гонта были у него на улице Огарева.

— Докладываю, товарищ генерал. В пять тридцать во время уборки помещения выставки в Клайчевском замке обнаружен пролом чердачного перекрытия…

В кабинете сидели те, кому предстояло осматривать замок. Совещание только началось, и Ненюков успел лишь сообщить, что почерк преступника знаком и лицо это в уголовном розыске министерства условно именуется Спрут.

— Похищены произведения древнерусского и западного искусства, — Ненюков перечислил по памяти, — две картины неизвестного голландского мастера — «Оплакивание» и «Поругание Христа». Главное, иконы — «Суд Пилата», «Вход в Иерусалим», «Богоматерь Боголюбская»…

— Среди них есть иконы, интересующие нас? — спросил Холодилин, когда Ненюков закончил.

— Тордоксы? Похоже, нет. Под вопросом «Суд Пилата».

Холодилин помолчал.

— Размеры иконы?

— Метр на метр, весит около двадцати килограмм…

— В условиях снежного заноса… — Холодилин подумал. — Она где-то поблизости от вас. Транспорт еще не ходит?

— Нет, товарищ генерал.

Сидевшим в кабинете казалось, что заместитель начальника управления ограничится вопросами, но Ненюков знал — в конце последует инструктаж. Холодилин отводил ему несколько секунд, поэтому ни одно его слово не оставалось без внимания.

Так было и в этот раз.

— На обручальных кольцах, которые оставлены Спрутом в Москве и попали к нам, — сказал Холодилин, — восстановлен текст спиленных гравировок. Цитирую — буквы латинские: «Мария аппо…»

— Понимаю: «аппо» означает «год».

— «1898». На втором кольце: «Анна аппо 1908», на третьем: Олена аппо 1944». — Он не сделал паузы, работавшие с ним сотрудники были достаточно квалифицированны. — Судя по рисунку пробирного клейма, все три кольца закарпатского происхождения. Обратите внимание, не много ли колец для одного дела? Все обручальные, все подарены мужчинам, все из Закарпатья. В чем дело?! — Генерал помолчал. — Надо установить владельцев. Это не так сложно, как может показаться… Вопросы есть?

Закончил он внезапно.

— Доклад ежедневно. У меня все. До свиданья.

Ненюков разрешил курить.

Пока рассуждали о том, как преступники распорядятся похищенным, он набросал рабочий план мероприятий: поиск бывших владельцев колец должен вестись одновременно с розыском преступников.

По поводу кражи мнения местных профессионалов разошлись:

— Наши этого сделать не могли! — такова была одна точка зрения.

Противоположная формулировалась иначе:

— Без своих не обошлось!

— Мы здесь, в Клайчеве, блокировали универсам, «Подарки», ювелирную и часовые мастерские — вот он и полез в замок! — Хотя инспекторов было несколько, чаще высказывался один — черноглазый, с замшевой кепкой в руке. — Не согласны?

Он обращался к Ненюкову и к своему непосредственному начальнику — майору Молнару, сидевшему рядом, коренастому, небольшого роста, с хитроватым лицом.

— Зачем ему «Оплакивание»? — спросил кто-то. — Или та, другая картина…

— «Поругание Христа»?

— Кому он их предложит?

— Ты не скажи… Мода!

Почти все инспектора, с которыми Ненюкову приходилось работать, делились на тех, кто говорил: «Наши сделать не могли!», и тех, что с самого начала были уверены: «Без своих не обошлось!»

В комнате стало тихо.

Общий обзор нераскрытых преступлений сделал Гонта.

— Преступнику дали условное имя Спрут. Он появляется неожиданно, после краж надолго исчезает…

Докладывая, Гонта еще больше старался обкорнать каждую фразу. Тут были и скованность, и боязнь фальши, и нежелание выглядеть празднословным.

— Одиннадцатого января Спрут заявил о себе кражей икон из квартиры онколога. — Про кражу знали многие, тем не менее фамилию профессора предпочитали не называть. — Иконы были из Твери, четырнадцатый век, две Антипа Тордоксы.

Заключил Ненюков:

— Спрут виновен в совершении трех краж и убийстве. Предупреждаю: никакой опрометчивости! — С высоты почти двухметрового роста Ненюков оглядел помощников. — Уникальные произведения искусства сейчас еще и улики. В случае опасности Спрут не задумываясь их уничтожит…

Маленькая площадь перед райотделом, куда они вышли потом, возвращаясь в гостиницу, выглядела скорее перекрестком. Но улицы не просматривались, их загораживали старые дома с надвинутыми на окна красноватыми черепичными крышами. Дома стояли стена к стене, и так же, вплотную, были вбиты гладкие квадратные камни мостовой.

— Бывшая ратуша, — Молнар показал рукой, — слева автостанция. А на углу можно всегда выпить кофе…

Над входом в кофейную свисал с крыши красноватый металлический петух.

От кофе Ненюков отказался.

— Продолжим разговор в номере.

Кремер подошел к письменному столу. Все последние дни приходилось обживать пустые гостиничные углы. Из тайника в футляре пишущей машинки Кремер извлек икону и переложил в портфель. Она была тщательно упакована в металлическую коробку, Кремер не боялся ее повредить. Икону завтра же следовало поместить в надежное место.

За трехстворчатым окном почти все обозримое пространство занимала глухая стена, по которой ползли вверх, на крышу, сухие черные лозы неизвестного Кремеру растения. Горы и несколько крутых линий, перерезавших на разных уровнях горизонт, можно было увидеть в стороне, если смотреть вдоль стены.

Ряд балконов тянулся к чугунной лестнице на полуротонду. Балконы были узкие, с тремя рядами металлических трубок ограждения.

Кроме пишущей машинки он положил на стол стопу чистой бумаги, кляссер с марками, «Справочник флотов» — верное средство в борьбе с бессонницей. В книге были собраны фотографии и сведения о военных кораблях всех стран.

Он вынул из пиджака пистолет — жилетно-карманный вариант полицейского браунинга — и сунул под матрас.

На столе в номере лежали привезенные Ненюковым и Гонтой из Москвы буженина, маслины. Майор Молнар и черноглазый инспектор не заставили себя упрашивать. Ненюков с любопытством следил за начальником Клайчевского уголовного розыска. Салфетка, вилка с бужениной придали спокойному лицу Молнара неожиданную выразительность. Особенно, когда он сказал:

— Прекрасная буженина. Главное, совершенно свежая!

Так же, со знанием дела он заговорил о зАмке:

— Строил его венский зодчий. Подвернись предприимчивому австрийцу другой заказчик, — Молнар посмотрел на буженину, — с вами сидел бы мой коллега из Вилока или Королева…

— Кто же оказался заказчиком? — спросил Ненюков.

— Родственники графа Эстергази.

— Понимаю.

— Завершили работы итальянские военные инженеры. Здесь было родовое поместье Эстергази, во время последней войны — фашистский застенок, временный лагерь. После реконструкции открыли выставочный зал. — Он на секунду задумался. — Технический персонал постоянно живет в Клайчево, руководители и экскурсоводы — приезжие. Да, делают еще набеги киностудии — сейчас «Мосфильм» снимает картину.

— Преступники прошли в замок в том месте, где их не ждали, — сказал Ненюков.

— Существовал будто дымоход. Но работал он или нет, точно никто не знает.

— Это легко проверить, — Гонта оторвался от блокнота, в котором между делом чертил силуэты симпатичных квадратных собак, — анализы копоти и сажи…

Ненюков встал, прошел к окну. Внизу было совсем темно.

— Спрута задержать нетрудно. Но если мы не найдем шедевры, преступник окажется хозяином положения…

Он прислушался к звукам, доносившимся из глубины гостиницы. Звуки были просты и понятны: щелкнул выключатель, прошлепали туфли. Из крана в ванной полилась вода.

— Поэтому мы приехали с утвержденными планами и чертежами, как венский зодчий, строивший замок. Мы всё учли. Не удивляйтесь, если я прикажу отступать или идти заведомо ложным путем, чтобы успокоить преступника. Задача номер один: спасти шедевры…

— Товарищ подполковник! В Москве, в квартире профессора Спрут оставил следы? — Шустрому инспектору в замшевой кепке, пришедшему вместе с Молнаром в гостиницу, понравилось резкое, как треск раскалывающегося ореха, слово.

Знал ли он, что спрут обозначает разновидность гигантских кальмаров?

Преступников, совершивших кражу у профессора, было несколько. Они опустошили холодильник, обшарили библиотеку. Следы двух типов людей ощущались в обстановке места происшествия. Пока один из воров дегустировал «Двин» и «Камю», другой осмотрел ценные вещи профессора, а потом аккуратно, чтобы не оставить отпечатков, протер стекла книжных полок, бутылки, стакан.

Осмотр квартиры занял ночь и весь следующий день. Ненюков умолчал об этом на совещании в райотделе.

Обошел он молчанием и странные улики, обнаруженные в гостиной профессора. Под самую ценную из икон, «Апостол Петр», которую преступники по какой-то причине не взяли, был подсунут пакет. Ненюков не удивился, если бы прочитал на нем: «Работникам уголовного розыска. С товарищеским приветом. Спрут».

Эксперт с соблюдением всех предосторожностей вскрыл пакет, опылил содержимое, усмехнулся недобро:

— Улики подобраны простенько, но со вкусом, — он протянул фотографию. — Попробуйте найти.

Лобастый старик в гимнастерке, застегнутой на все пуговицы, в фуражке, смотрел в объектив торжественно и красиво, уперев руки в колена. Сбоку виднелся угол избы или сарая. Снимок был любительский, серое пятно мешало рассмотреть фон.

В пакете находился и обрывок письма. Текст на выцветшем от времени клочке бумаги выглядел так:

«…признали, что нерв болит выписывают натирания и таблетки говорят что пройдет живем збабушкой никого не держим и козу убрали…» На обороте стояло:

«…теперь вот была у нас тетя марина торженка…» Ненюков помнил письмо наизусть.