Читаем Врата джихада онлайн бесплатно

Ешь суп с дьяволом — позаботься, чтобы у ложки ручка была подлиннее.

Пуштунская поговорка

Того же, кто вёл Священную войну,позовут через Врата джихада

До знакомства с Ксаном я понятия не имел о стране, ко­торую называют Вратами джихада. Никогда не был в Паки­стане и не помышлял, что стану писать о людях, которые ре­шились туда приехать.

Ксан открыл мне другую жизнь, о которой я не подозре­вал. Его рассказы завораживали, действовали как крепчай­ший наркотик.

Готовясь к публикации, я не поленился и связался с ря­дом весьма уважаемых людей, которые работали в Пакиста­не примерно в то самое время, к которому относятся опи­сываемые события. Все в один голос заявили: ничего, мол,подобного там не происходило, и персонажи, выведенные в книге, ничем не напоминают российских разведчиков и ди­пломатов. Думаю, что моими собеседниками двигала про­фессиональная осторожность, которая заставляет отрицать очевидное. А я вот убежден — изложенное Ксаном докумен­тально и правдиво. Это так же верно, как то, что меня зовут Александр Чагай.

Наше знакомство длилось недолго. Однажды Ксан исчез и больше не появлялся. Может, получил очередное задание,которое исключало поддержание прежних знакомств и кон­тактов. Или сгинул в какой-нибудь азиатской глуши.

Александр Чагай

Ксаверий часто жаловался на родителей, которые при рождении дали ему «не то имя». Они мечтали о блестящем будущем для своего отпрыска, рассчитывали помочь ему вы­биться в люди, стать кем-то видным и заслуженным. На деле вышло иначе. От претенциозного имени веяло вычурностью,церемонными манерами забытого прошлого, и парень пред­почел короткое и звучное «Ксан», от которого за версту несло мальчишеством, тягой к приключениям и риску.

Выбор азиатского направления закрыл перед ним ком­фортный и стерильно чистый Запад, обрекая на скитания по беспокойным и загадочным странам. Имея в багаже урду,дари, фарси, пушту и разные диалекты, Ксан исколесил весь Средний Восток и Южную Азию, однако наибольшую привязанность испытывал к Пакистану.деляла этого чувства. Терпеть не могла грязных дорог, деше­вых дуканов[1], крепкого чая, щедро заправленного адраком[2]и жирным овечьим молоком, а также антисептических сал­феток, без которых не обходилось ни одно из их странствий.При этом ничего не делала, чтобы отвратить мужа от нена­вистной азиатчины, находя странное удовольствие в брюз­жании и рассуждениях о загубленной юности. С еще боль­шим энтузиазмом она стала предаваться этому занятию после того случая, когда ей пришлось вытаскивать мужа из ущелья за Малакандским перевалом — их джип сбросили с горной террасы, и Ксану переломало ноги.

Дождавшись выздоровления супруга, жена решила поста­вить точку в их браке. Они расстались без особых проблем (де­тей у них не было), и Ксан больше не пытался наладить, точ­нее, упорядочить свою личную жизнь. Он был женат на сво­ей работе, этого ему вполне хватало. А у его бывшей полови­ны все как-то не задалось. Еще раз вышла замуж, неудачно,развелась, постоянно испытывала нужду в деньгах и докуча­ла Ксану денежными просьбами. Потом заболела какой-какой-то тяжелойболезнью, Ксан устраивал ее в лучшие московские больницы, но лечение не дало результата.

Ксан похоронил ее на Востряковском кладбище, где мы и познакомились — я приезжал туда проводить в последний путь одного из старых друзей и заметил мужчину, стоявшего над могилой в абсолютном одиночестве. Если не считать зем­лекопов, разумеется. Тогда ему было лет сорок пять. Круп­ный, немного сутулый, он молча смотрел, как комья земли падают на крышку гроба.

Трудно сказать, что нас сблизило, наверное, общее чув­ство утраты. Ксану требовалось выговориться, а во мне он нашел благодарного слушателя. Кем я был, в конце концов?Пенсионером, бывшим инженером «Росводканала», словом,маленьким человеком. Со мной можно было безбоязненно делиться самым сокровенным, словно с котом или собакой.

Мы провели вместе несколько вечеров, которые стали для меня ярким событием. Допустим, в историях, рассказанных Ксаном, не было ничего необыкновенного, да только меня это не волновало. Они пробудили меня от спячки, в которой я пребывал вот уже не один год, подействовали как вспыш­ка света в непроглядной ночи.

Больше всего меня завораживали не острые сюжеты, а психологические коллизии. Попадая в острые переделки,люди ведут себя совершенно иначе, чем того требуют их ге­нотип, благоприобретенные навыки, моральные принципы,словом, все то, что вдалбливают в головы семья и школа.

Не скажу, что я во всем восхищался Ксаном. В нем были безжалостность, коварство, даже двоедушие. Но его вос­поминания заставляли переживать, по-иному смотреть на мир.

Я взялся за перо, чтобы сохранить услышанное. Понят­но, литератор из меня никакой, ведь все свои сознательные годы я посвятил инженерной работе и, помимо технико-экономических обоснований, сочинял разве что заявления об отпуске и служебные записки. Но бог с ними, с красота­ми стиля и совершенством письма: прежде всего я стремил­ся запечатлеть на бумаге голую суть и смысл того, что случа­лось с Ксаном.

В тот первый вечер все началось с того, что я выразил со­жаление в связи с кончиной его жены, обронив пару баналь­ных фраз о том, как трудно терять любимых. В первый мо­мент мой собеседник не отреагировал. Только желчная гри­маса застыла на его широком, грубой лепки лице, с неистре­бимым южным загаром. Затем внятно и четко (удивительно— к тому времени он опустошил не меньше бутылки) он про­декламировал четверостишие из хадиса «аль-кудси»^[3]: «

Для меня осталось совершенно неясным, какое отноше­ние это имеет к нашему разговору. Впрочем, Ксан не стал упрекать меня в недогадливости. Поудобнее устроившись на кухонном стуле (забыл упомянуть, что мы сидели на кухне, в моей «двушке» в Печатниках), стал рассказывать о том, как его угораздило оказаться в тюрьме Фейсалабада. Неприятное место. Камеры там зимой не отапливались, летом — не вен­тилировались. Канализация не была предусмотрена, и нечи­стоты выплескивались прямо в окно...

Чтобы не захлебнуться мерзкой, вонючей жижей, ему при­ходилось вставать на носки, тянуться вверх всем телом, от­чаянно сожалея о своем — увы! — недостаточно высоком ро­сте. Всему виной были муссоны, которые, начавшись пару недель назад, разошлись не на шутку. Страна, долго изны­вавшая от жары и засухи, получила сверхнормативный уро­вень осадков в виде ливневых многочасовых дождей, сопро­вождавшихся грозами и ураганами. Смывались целые дерев­ни, стихия свирепствовала и в больших городах. Она захлест­нула бедные районы Фейсалабада, одного из крупных горо­дов пакистанского Пенджаба. Десятками гибли люди и жи­вотные; на улицах валялись разлагавшиеся трупы буйволов.

Гражданские власти старались как-то помогать людям,наводить порядок, а вот усилий тюремного начальства не было заметно. В подвальных камерах плескалась вода, сме­шанная с помоями и нечистотами, заключенные отсижива­лись на нарах.

Когда надзиратель препроводил Ксана в камеру и плот­но закрыл за ним железную дверь, новичка тотчас взяли в оборот двое дюжих паков^[4]. Раджа и Исхан были дакойтами,то есть профессиональными бандитами и творили по свое­му разумению суд и расправу. Русский ничем не успел им до­садить, но европейцы так редко оказывались в зиндане, что грех было не воспользоваться подобной возможностью и не унизить представителя «расы господ».

Ксан получил свою порцию тумаков, затем его швырну­ли в яму, находившуюся в углу камеры и использовавшую­ся в качестве нужника. Сейчас она была до краев заполне­на зловонной жидкостью. В одном месте, рядом с узким за­решеченным окном, где земляной пол шел резко под уклон,глубина достигала почти двух метров, и русского оттеснили именно туда. Любая попытка выбраться из этой клоаки ре­шительно пресекалась: Раджа и Исхан били Ксана по голо­ве ногами как по футбольному мячу. Из носа и рассеченной брови шла кровь.

Дакойты не торопились, растягивая понравившуюся им забаву. Временами они отвлекались и начинали вспоминать,как разбойничали, ради выкупа похищая скот, а также мир­ных обывателей. Особенно красочно живописал свои дея­ния Раджа, который около года назад с десятком подельни­ков захватил пассажирский автобус. В ожидании денег, кото­рые должны были доставить друзья и родственники залож­ников, дакойты подвергли несчастных пыткам, оказавших­ся в автобусе трех женщин изнасиловали. Исхан держался не так кичливо и признавал, что при всей своей удали и бес­страшии, он всё же боится в жизни двух вещей: всемогуще­го Аллаха и армии.

Так прошло около трех часов. Помимо дакойтов, в каме­ре находился еще один заключенный — пуштун по имени Гульман. Постарше (не меньше сорока, лысоватый, слегка обрюзгший) и поспокойнее. Хотя Раджа и Исхан предлага­ли ему поучаствовать в зверском развлечении, Гульман лишь изредка тыкал в русского грязной пяткой и делал это с явной неохотой. Порой в его угрюмом взгляде Ксан улавливал не­что вроде сочувствия.

Надзиратель время от времени заглядывал в камеру че­рез глазок, но не препятствовал экзекуции. Мучители Ксана вслух рассуждали о том, как следует поступить с их беспо­мощной жертвой. Собственно, вариантов было два — ждать,пока «русская собака» не сдохнет, захлебнувшись дерьмом,или ускорить процесс, свернув ему шею.

В том, что Ксан угодил в зиндан, не было ничего удиви­тельного. В то время он трудился в качестве регионального представителя неправительственной организации «Хелп мессенджер», занимаясь поиском пропавших без вести и помо­щью в чрезвычайных обстоятельствах. Эту НПО финансиро­вали щедрые скандинавы, а использовали в своих — не всегда гуманитарных — целях несколько разведок, в том числе, рос­сийская. Впрочем, случай, о котором пойдет речь, никак не был связан со спецслужбами. Али Азгхар Шах говорил, что Ксан сам во всем виноват, что нечего идти на поводу у жен­щин. Возможно, он был прав.

Ксан занялся Мариной Стожковой по просьбе российско­го посольства, которое, в свою очередь, получило инструк­ции «с самого верху». Ситуация на первый взгляд казалась заурядной. Пожилая мама в Тамбове имела восемнадцати­летнюю дочь, которая влюбилась в пакистанского студента Манзура, учившегося в Тимирязевке. Невзирая на сопротив­ление родительницы, дочка вышла замуж по большой любви и укатила в Музафаргхар (городишко вблизи Фейсалабада),где реальность обманула ее ожидания. Юный муж честно пы­тался применять на практике знания агронома, но зарабаты­вал не более тридцати-сорока долларов в месяц. В семейной жизни он переменился радикальным образом, перестав по­зволять молодой жене то, что в Москве считалось абсолют­но приемлемым: общение с подругами и друзьями, самосто­ятельное посещение кафе и ресторанов. По сути, супруга со­держалась взаперти, если не считать вылазок в магазины. Ее интересы были ограничены кухней и уходом за двумя деть­ми. Третий уже «нарисовался» в проекте, что сулило Марине полное отсутствие личной жизни еще годиков этак на пять.

В общем, она обратилась к мамаше за помощью — сама, то денег даже на автобус наскрести не могла. Та разменяла квар­тиру, купила дочери отдельные апартаменты в Тамбове и от­ложила необходимую сумму на авиабилет. Оставалось решить самую ответственную задачу — вырвать Марину из лап «пси­хованного мусульманина», которого родительница стойко не­навидела с первых минут их знакомства. В ненависти она не знала границ и, желая досадить пакистанцу, кормила дочь в его присутствии исключительно свининой. Возможно, если бы госпожа Стожкова отличалась большей терпимостью, мо­лодые супруги остались бы в России, и Ксану не пришлось бы вызволять Марину из тенет исламского мира.

Родительница проявила необычайную настойчивость и энергичность, рассылая письма во все инстанции, и волею прихотливого случая одно из них оказалось на столе у главы президентской администрации. Чего на свете не бывает — к безвестной обывательнице, не имевшей ни денег, ни связей,проявили внимание в высшем эшелоне власти. В посольство ушла телеграмма, и там решили прибегнуть к услугам «Хелпмессенджер».

Ксан связался с окружными и уездными властями, нанял адвоката. Формальные препятствия для отъезда Марины от­сутствовали, однако проблем оставалось предостаточно. По­мимо дремучего пакистанского бюрократизма, на стороне мужа выступил могущественный феодальный клан Заведовав,к которому он имел честь принадлежать. Вдобавок сама Ма­рина проявляла чисто женскую непоследовательность. Стре­мясь в Москву, одновременно томилась любовью к Манзуру и периодически обнаруживала в себе силы терпеть ради это­го нищету и мужской шовинизм.

Встречи Ксана с супругами происходили в присутствии полицейских чинов, а также разнообразных родственников Манзура, среди которых имелись лица влиятельные. Разби­рательства сопровождались истериками и угрозами, кото­рые адресовались Ксану, ведь в глазах Джаведов он высту­пал главным обидчиком.

В очередной раз возненавидев мужа, его сородичей, а так­же их исламскую родину, Марина сумела выскользнуть из домашнего плена и добралась до полицейского управления.Оттуда позвонила Ксану, нервно потребовав «забрать ее от­сюда навсегда».

Спустя два с половиной часа (столько времени занял путь от Исламабада), Ксан обнаружил Марину в кабинете окружного комиссара, но не одну, а вместе с Манзуром и пароч­кой Джаведов: хозяином бензоколонки Навазом и менедже­ром «Аскари-банка» Таусифом. Хозяин кабинета благоразу­мно удалился, дабы не мешать мужскому разговору. Марина,заварившая всю эту кашу, сидела на стуле, хлопала глазами,определенно позабыв о своей недавней просьбе, и влюбленно смотрела на Манзура. Когда возмущенный Ксан спросил, что она, в конце концов, выбирает — маму в Тамбове или нищего мужа в Музафаргхаре, Марина потупила взор и промолчала.