Читаем Возьми меня на карнавал онлайн бесплатно

– Ну же, дорогая, не реви ты так! Все образуется, я чувствую. Я же твоя мама. Не реви, я тебе говорю! Ох, Эллис, ты меня утомила! – Голос матери уже звучал отстраненно, она чуть ли не зевала в трубку.

Так было всегда. Эллис знала, что звонить не стоило. А мать продолжала все более раздраженно:

– Ну в самом деле, как я могу тебе помочь, если c восемнадцати лет ты звонишь нам раз в год на Рождество, и больше мы о тебе ничего не знаем. И я уже сомневаюсь: а была ли у меня старшая дочь? – Мама, как истинная итальянка, в минуты негодования говорила очень эмоционально, и Эллис ясно представила, как она стоит сейчас посреди комнаты, в одной руке сжимает трубку, а другую картинно воздевает к потолку и закатывает глаза.

– Мама, ты можешь хотя бы дать мне денег? Мне нечем платить за жилье…

– Ну так пойди в казино, дорогая моя. Ах, ну вы же подруги с Беатрис, возьми у нее взаймы. А хочешь, приезжай, живи у нас… Ну а скажи, пожалуйста, как там тетя Фрида, вы встречаетесь?

– Извини, мама, мне пора.

– Куда? Мы совсем не поговорили! Вот как ты относишься к семье, а ведь мы тебя…

– Я спешу. – Эллис тяжко вздохнула.

– Куда?

– В казино!

На улице падал снег. Тяжелыми каплями-ляпами. Она всегда называла их «ляпы», потому что они издавали такой звук, когда приземлялись: ляп, ляп, ляп. Люди называют это мокрым снегом. А разве он бывает сухим?.. Господи, о чем думает ее голова… Мимо сновали счастливые люди с елками наперевес: завтра Рождество! Все приятели уезжают домой на целых три дня. Можно и правда поехать к маме, но ей сейчас совсем не хотелось встречаться со сводными братом и сестрой, а особенно с их отцом – новым маминым мужем – шумным, вечно раздраженным итальянцем, который уже третий год не работал и жил за счет их семьи.

Она стояла возле уличного телефона, посреди толпы и не верила, что все это могло так быстро произойти, и самое главное – произойти с ней! Этого не должно было случиться. В чем она виновата, что судьба так жестоко наказывает ее в канун самого большого праздника?

…Едва она вошла с тяжелой фотоаппаратурой в свой кабинет, ее позвал шеф и мимоходом сообщил, что с завтрашнего дня она уволена. Да-да, журнал оплатит ее выезд на недельную фотосессию, но только не сейчас, а в следующем месяце, ей перечислят деньги на карточку. А теперь сдайте оборудование новому фотохудожнику и – счастливого Рождества! Вот так просто.

А Фрэнк? Подлец, каких свет не видывал! «Дорогая, я хотел тебе сказать еще вчера, я ждал, когда ты вернешься… Извини, что порчу Рождество, но мы с тобой никуда не едем, потому что я помирился с бывшей женой… Мы не можем быть вместе, но можем иногда встречаться… Ты понимаешь, что я имею в виду?». Просто подлец! Эллис кулаком размазала слезы по щеке и зашагала пешком в сторону дома. Ну и пусть, что идти шесть кварталов! Ну и пусть, что мокро и холодно! Какое теперь все это имеет значение, если у нее ничего не осталось, и даже мама… Ну и пусть!

Прохожие оглядывались на нее. Ей казалось, что среди радостной и уже наполовину хмельной толпы она смотрится нелепо и жалко. Эллис и так всегда притягивала взгляды своей заметной внешностью, а сейчас ее ссутулившаяся несчастная фигурка сильно выделялась в многолюдной бродвейской толпе, и те из Санта-Клаусов, что были помоложе, останавливались, чтобы утереть ей слезы, и игриво звали с собой на Рождество.

Что она делает в этом городе? Ей никогда не нравился Нью-Йорк, хотя она родилась и выросла здесь. Спокойная, несуетливая «старушка-Европа» была ей куда больше по сердцу.

Наполовину итальянка, наполовину шведка, Эллис, когда спрашивали о ее родителях, всегда отвечала так: они случайно встретились в Нью-Йорке, но непонятно, зачем здесь остались!

От матери, пышногрудой темпераментной итальянки, Эллис унаследовала только яркие черты лица и упрямый нрав. Отец подарил ей высокий рост, заметную аристократичность и роскошные светлые волосы истинно скандинавского оттенка, которые со школьных лет были предметом зависти всех ее подруг без исключения.

В отдельности черты ее лица напоминали мамины: густые темные брови, стремительно разлетавшиеся к вискам, темно-карие жгучие глаза, небольшой, чуть удлиненный нос, точеный подбородок, может, чуточку крупноватый, и губы – полные, очень красиво очерченные. Эллис даже редко пользовалась помадой. Однако в отличие от яркого лица матери, ее лицо не обладало такой темпераментной подвижностью, и это делало их совершенно не похожими друг на друга.

Отец Эллис являл полную противоположность своей жене во всем: от внешности до внутренних движений его загадочной души. Высокий голубоглазый швед обладал спокойной, немного отчужденной манерой держаться: казалось, его по-настоящему не трогало в этом мире ничего. По крайней мере, он не видел достаточно основательных причин, чтобы выходить из своего привычного состояния грациозной лени. Когда Эллис исполнилось семь, моральное и духовное воспитание дочери он полностью взял на себя, предоставив жене полную свободу для посещения салонов красоты и многочисленной родни с Маллберри-стрит – итальянского квартала в Нью-Йорке. Мама участвовала в семейной жизни только, если Эллис случалось заболеть, а также ежегодно на три летних месяца отправляла ее во Флоренцию к своим родителям.

Маму всегда интересовало только то, что можно купить за деньги, чтобы украсить себя, ну или, в крайнем случае, – дом. Темпераментная, легкомысленная, очаровательно-взбалмошная девушка поразила когда-то молодого шведа в самое сердце. Он влюбился, не помня себя, и уже через неделю знакомства предложил руку и сердце. Они наслаждались счастьем настоящего и сладкими мечтами о будущем. Они были всего лишь юными европейцами, волею судьбы оказавшимися в самом сердце Америки, и поэтому крепко вцепились друг в друга, чтобы не пропасть в суетном, беспрерывно бурлящем мегаполисе, так непохожем на их тихие городишки. И они думали, что вся жизнь перед ними, стоит только протянуть руку – и можно взять все, что пожелаешь. Со временем страсть улеглась, мечты о большой семье завершились появлением на свет Эллис – их единственной и горячо любимой дочки. Юридический бизнес приносил немалый доход, семья могла позволить себе квартиру в районе Центрального парка и Пятой авеню, но вернуть былое счастье оказалось невозможно. Поэтому папа, мама и Эллис жили каждый своей отдельной жизнью, не чувствуя, впрочем, особой печали по этому поводу.

Преуспевающий юрист, владелец нескольких фирм, отец отдал Эллис в одну из самых престижных школ Нью-Йорка, в надежде на то, что впоследствии она поступит в университет и пойдет по его стопам. Но когда девочка подросла, оказалось, что с годами совершенствуются не только ее ум и рассудительность, но еще и красота. В классе Эллис была признанной королевой, и примерно с 13 лет ей стали прочить карьеру модели. Но на удивление всем она предпочла создавать фотошедевры, снимая других красавиц, и работала фотохудожником с такой искренней самоотдачей, что скоро с этим смирился даже отец. Она не стала поступать в университет, нашла работу в журнале, подала документы в обычный колледж и ушла от родителей окончательно.

Отец пережил это стойко, дав возможность дочери самой строить свое счастье. А мама, кажется, и не заметила ее ухода из дома. Папа… Эллис вытерла слезы и попыталась успокоиться. Будь он сейчас жив, разве шла бы она такая несчастная, никому не нужная, через весь Манхэттен под проливным дождем?.. Он всегда учил ее не жалеть себя. «Жалость к себе – это самое паршивое чувство, в котором можно застрять на многие годы, – говорил он. – Если тебе плохо – переживи это, найди выход, выправь ситуацию. Потом ты сможешь себя похвалить, побаловать. Баловать себя нужно обязательно, особенно если ты женщина. Но жалеть – никогда».

Хорошо бы Беатрис была дома! Она поможет. Хотя бы утешит. А прохожие все оборачивались. Да, она была заметной девушкой. Одевалась Эллис, как и многие фотографы, в стиле «городской турист» – в удобную одежду со множеством карманчиков (профессиональная привычка), но даже ее куртка-балахон не могла скрыть роскошной фигуры, которая всегда привлекала мужчин.

Эллис начала успокаиваться, ее всегда успокаивала долгая ходьба по улицам. Внимание Санта-Клаусов бодрило, и даже острая обида на Фрэнка начала потихоньку вытесняться другим чувством: а может, все к лучшему?

Хоть бы Беатрис была дома! Ее компаньонка, с которой они вот уже три года делили квартиру в Гринич-Виллидже, была уникальной дамой. Имея роскошную внешность, круглую сумму на счету от бывшего мужа-миллионера и должность начальника отдела в одном из банков Нью-Йорка, она вела двойную жизнь. Днем Беатрис была «бизнес-леди»: то есть жесткой, деловой, безукоризненно пунктуальной и сдержанной во всем. Внешний образ для этого Беатрис подобрала соответствующий, хотя и немного карикатурный, на взгляд Эллис: строгий костюм, тугой пучок светлых волос на затылке и небольшие квадратные очки, кокетливо спущенные на кончик носа, так, по ее словам, проще чувствовать себя экономистом. Но иногда вечерами Беатрис осчастливливала окружающих: снимала очки и распускала старушечий пучок, и в ночных клубах, куда подружки непременно заглядывали хотя бы раз в неделю, умудрялась в свои тридцать пять собрать столько поклонников, сколько, правду сказать, Эллис, при ее молодости и броской внешности, не могла найти за неделю. По этому поводу на следующее утро у них случались ядовитые пикировки, потому что Эллис, относившаяся к ней, как к старшей сестре, не могла пережить, что та бессовестно уводит у нее поклонников из-под носа, но всерьез подруги ни разу не ссорились. Беатрис была незаменима, как воздух. Ее беспринципный оптимизм, вечная ирония на устах и сильный решительный нрав – пожалуй, единственное, что не дало Эллис совсем пасть духом после гибели отца да и по сей день поддерживало. Просто рядом с Беатрис все жизненные проблемы воспринимались просто как проблемы, а не становились катастрофой вселенского масштаба. А уж радости переживались в два раза сильней.

Чуть приободрившись от этих мыслей, Эллис зашагала быстрее в направлении своего квартала. Ничего. Может, Беатрис поможет выкрутиться, у нее же всегда есть деньги, значит, за жилье они заплатить смогут. А остальное… а остальное – ерунда.

Ключи от дома, как выяснилось, Эллис оставила на рабочем столе, когда в оцепенении выходила от редактора. Вдавливая кнопки домофона, она нетерпеливо перебирала ногами: лучшая подружка долго не открывала дверь. Это могло быть по двум причинам: Беатрис не одна, и тогда ей придется стоять тут неизвестно сколько, или что-то случилось, что, впрочем, как и первое, заставит ее мокнуть под снегом. Но через минуту Беатрис выскочила на крыльцо и что есть мочи заорала мимо Эллис:

– Цезарь! А ну иди сюда, или останешься завтра без индейки!.. О господи, Эллис! А я не открываю, думаю – кто-то чужой. Ты же должна быть на работе. Или с ключами. Что-то случилось?.. – С каждой фразой Беатрис сосредоточенно понижала голос и хмурила брови, а на последних словах дошла почти до таинственного шепота: – Случилось, да? Так, ну-ка давай заходи быстрее… Цезарь!!! – резко выкрикнула она напоследок, так что Эллис вздрогнула, и, не дожидаясь ответа, повела подругу в дом.

Цезарь был лучшим котом на свете, толстым, ленивым и умным, по этой причине Беатрис и ее мама – капризная старушка из маленького городка близ Нью-Йорка – постоянно делили его между собой. Его редкое присутствие в доме у своей законной хозяйки создавало атмосферу истинного уюта, такого теплого и покойного, что Эллис хотелось свернуться калачиком в кресле рядом и урчать от удовольствия под стук дождя за окном. Но сейчас было не до него. Ведь она может потерять и этот дом, и этот уют, и Цезаря… Конечно, у Бетрис было столько денег, что она могла оплачивать три квартиры и за себя, и за Эллис, лишь бы не жить рядом с мамочкой в собственном доме. Но Эллис предпочитала честно вести дела: пополам, значит, пополам. И платила всегда сама.

Остановившись на пороге кухни, Беатрис жестом пресекла всякие ее попытки заговорить и резко сказала:

– Сначала горячий кофе. Потом будем плакать. А пока – марш в ванную!

Под душем Эллис казалось, что вместе с водой с нее стекает какая-то чернота. Она старалась смыть мрачные воспоминания, но слезы непроизвольно струились по лицу вместе с каплями душа. К горячему кофе она вышла уже немного успокоенной, во всяком случае, способной внятно излагать свои мысли.

Беатрис критически смотрела на нее своим «фирменным» взглядом: иронично приподнятая бровь, сдавленные уголки губ и ямочки на щеках. Это означало, что внутренне она смеется.

– Ну?

– Вот и ну! – Эллис плюхнулась в кресло.

– А по существу? Что произошло? Ты была похожа на ощипанную курицу, которой чудом удалось сбежать с конвейера.

В этом была вся Беатрис: она никогда не жалела вслух, ни разу Эллис не слышала от нее слов утешения, какие обычно говорятся в подобных случаях. Ее манера общаться всегда отличалась резкостью, саркастичностью и откровенностью, но Эллис помогало. Это называлось у подруг «шоковой терапией».

– Беатрис, меня уволили с работы, меня бросил Фрэнк, мама мне отказалась дать денег, а послезавтра наша хозяйка позвонит в дверь и потребует очередной годовой взнос. Ты не могла бы…