Читаем ВОВа онлайн бесплатно
Александр Круглов
Жену свою Иван Григорьевич Изюмов потерял лет восемь назад, в одночасье. Сердечница, хроник, не выдержав простого укола, она под иглой умерла. Не считая погибшего на фронте отца, до нее Изюмов никого из родных не терял, а тут вдруг ушел самый преданный и беззаветно любивший его человек. И хотя до этого он нередко обижал жену, частенько ей изменял, теперь почти каждый день являлся на кладбище и, исступленно уставясь в могилу, подолгу молча стоял перед ней на коленях. А вернувшись домой, с небывалой прежде тоской, с нетерпением встречи ночами с женой ожидал. И она в полубредовом тяжком сне являлась ему. И не было счастью границ от того, что вот она — ожила, опять рядом с ним. И впервые столь остро почувствовал он незримую тонкую грань между жизнью и смертью, чью-то над нами беспредельную власть, дыхание вечности. И только теперь вдруг серьезно, напряженно задумался (не умозрительно, не абстрактно, как раньше случалось не раз), а вполне допуская, веря, почти ощущая уже, что нечто такое, какая-то всевышняя сила, какая-то разумная власть надо всеми и всем все-таки есть. И это она продолжает, пусть и во сне, но так же, как и при жизни жены, созерцаемо и ощутимо связывать их. Но ночных этих встреч едва хватало на то, чтобы успеть удивиться, жадный восторг испытать. А после них еще нестерпимее мучила совесть — за несправедливости, которые походя, не замечая того, он допускал по отношению к Любе, за постоянное нищенство и неустроенность всей ее совместной с ним жизни — по его, мужа, вине: так и не сумевшего, не захотевшего принести в жертву жене, детям, семье свои идеалы, свободу и просто привычки. Но беспощадней всего терзался он тем, что, как ему казалось теперь, не случайно жена вдруг взяла да и покинула жизнь, нет, не случайно. Ведь все с того началось, что она нежданно-негаданно прознала о его давней, уже вошедшей в привычку, устоявшейся связи с Марыськой. С полным набором выпиравших из-под платья соблазнов, красивая и озорная брюнеточка эта была намного моложе жены и тем более его самого — девочка совсем. И жила Люба с тех пор, ожидая, что Ваня того и гляди возьмет да и бросит ее, а с ней и сына — Олежку.
Сразу после войны так же поступил и Любин отец. И это занозой, видно, засело в ней навсегда. И как ни пыталась Люба отвратить Ивана от юной любовницы, он продолжал жить с обеими. Гнев, ненависть, отчуждение к мужу, за ними безысходность, видать, охватили ее. И вот взяла и ушла. Словно уступила место другой.
«Господи, — думая так, убивался Иван, — из-за меня ведь, по моей вине она померла. По моей! Я, я виноват!» И ночами, в одинокой охотничьей горной избушке, уткнувшись в подушку лицом, или дома, упав головой на упругую Марыськину грудь, вдруг начинал покаянно и горько рыдать, да так, что принявшись его утешать, и Марыська пускала слезу. Значит, тоже терзалась и свою ощущала вину.
Все это было главной, хотя и скрытой, подспудной причиной того, что поженились они только теперь, в этом году, спустя после Любиной смерти почти восемь лет. И знал об этом старший инструктор высшего партийного контрольного органа <КПК — Комитет партийного контроля при ЦП КПСС. Проверял соблюдение коммунистами партийной и государственной дисциплины, рассматривал апелляции на решения об исключении из партии и партийных взысканиях.> Геннадий Евгеньевич Градченко, как и о прочих подробностях из личной, интимной жизни Изюмова, разумеется, не из казенных бумаг, и даже не из тех, что по спецзапросу прислали ему не очень теперь популярные службы.
Главным источником самой что ни на есть деликатнейшей информации об Изюмове был сам Изюмов — его романы и повести, рассказы и очерки. Они так и полнились фактами его собственной биографии, радостью плоти, душевной тоской и были написаны так откровенно и искренне, что читателям, хорошо знавшим его, порой становилось даже неловко. Образные описания эти в сопоставлении с документами и явились тем живым материалом, из которого старший инструктор и сложил достаточно точный и полный словесный портрет подопечного, а заодно и некоторых из тех, кто послужил для автора прообразом книжных героев. И выходило, что Марыська — «западенка, бендеровка», как с шутливой издевкой прозывал Иван Григорьевич молодую жену, была почти вдвое моложе его, ВОВы — ветерана Отечественной войны, даже моложе, чем изюмовский сын, которому тоже сгодилась бы в жены, а старшему внуку, может, и в сестры.
В наше-то время даже молодых, одногодков, и то — замани, попробуй-ка, в загс. Семья, ответственность, материальные трудности — пуще пожара, Чернобыль для них. Куда проще так, походя с кем-нибудь переспать, покейфовать вечерком у случайного мага или видика, а летом прошвырнуться халтуркой на юг, по знойным злачным местам. И коли уж юные так, полные сил и надежд, то деду и вовсе вроде бы ни к чему за бабскую юбку цепляться, на старости лет гнездо свое новое вить. АН нет… Изюмов выкинул фортель и тут: взял да женился, хотя мог бы и так, без брачного штампа в паспорте, душу и тело свои ублажать. Похоже, сам навек привязался к Марыське, как напрочь привязал к себе и ее.
«Ну и козел, — листая папку с бумагами, не без ехидства, даже, пожалуй, и не без зависти ухмылялся Градченко, — привык там прыгать у себя по горам, по разным там Чатыр-Дагам, Роман-Кошам, Ай-Петри». Припомнив эти названия гор у любимых курортов, откинулся в кресле на спинку, голову кверху задрал, пытаясь представить себе, как седой, в егерской форме, с двустволкой в руке скачет по лесным горным тропам его, хотя ни разу еще не виденный им, но очень уж озадачивший, чем-то даже симпатичный ему пожилой «апеллятор»; скачет да скачет — изо дня в день, из году в год, поразгонит, поразогреет стариковскую кровь, понадышится чистого горного воздуха — и чего бы потом не рваться домой, к молодой и милой жене. И с веселой игривостью подумалось вдруг инструктору: а интересно все-таки, как там с ней у него — у почтенного седовласого ВОВы, у москаля — с цветущей задорной кралечкой-западенкой, бендеровкой? Если верить его же собственным живоописаниям, то не так уж и безоблачно, не без подводных камней. Да и странно было бы: ровни и то всегда ли находят общий язык? А уж старик с молодой… И пуще еще начинало разбирать любопытство.
Не торопясь, в какой уже раз залистал опять пухлую папку инструктор. Но что глубинного, тайного могут поведать о живом человеке по-канцелярски сухие, косноязычные строчки чиновных бумаг? «Изюмов И. Г., - сообщала одна, — за время работы показал себя, как и положено егерю: коллективные охоты на копытных проводит организованно, с соблюдением всех правил техники безопасности, в пределах установленных сроков и норм». А выписка из трудовой книжки и вовсе — предел лапидарности: «Принят егерем 21 ноября 1968 года, работает по сегодняшний день». Значит, прикинул Геннадий Евгеньевич, после того, как выперли его из партии и из газеты, лет пять-шесть ему не давали дорогу по всей нашей бескрайней стране — от Урала до Сахалина, от Байкала до Таймыра… И кем только не пришлось ему побывать! И охотником, и геологом, и рубщиком леса. Намотавшись, намучавшись, каждый раз возвращался домой. Все с тем же волчьим билетом в кармане. А с такой специальностью, как у него, да разве возьмет у нас к себе кто-нибудь? Да ни в жизнь! И пошел с высшим своим, с университетским дипломом (кстати, пятерки одни) молодой журналист в горы да в лес, к птицам вольным да диким зверям, подальше от глупых и подлых людишек. И не сделай он тогда этого — не обошлось бы, пожалуй, только гонением: все могло бы обернуться куда посерьезней. Это счастье его, в какой уже раз подумалось Градченко, что подопечный его — прирожденный дальневосточник, с детства приобщенный к ружью, к охоте и буйной природе.
У Градченко тоже был свой личный опыт общения с ней. Много лет назад с небольшой группой студентов МИФИ забросил вертолет в таежную глухомань и его. Рассчитанная лишь на каникулы разведка одного из участков будущей трассы еще не нашумевшего БАМа неожиданно затянулась до осени. И тут вдруг отряд накрыла зима, да такая, какой не припомнить и старожилам. Без продуктов, без теплой одежды, без лыж пришлось московским девицам и паренькам, привыкшим к комфорту и сытости, продираться через сугробы, в лютую стужу, в метель почти за две сотни верст к ближайшему оленьему стойбищу. Пообморозились, вместо прежней упитанной, ухоженной плоти да юного столичного гонора — кожа да ребра, да животная бесконечная дрожь от макушки до пят, и блеск дикий, голодный в глазах. Под конец готовы были друг друга сожрать, содрать с чужого плеча едва сохранявшую остатки тепла задубевшую вконец одежонку, бессовестно бросить любого в тайге, лишь бы самому уцелеть. В общем, не люди, а звери уже. Не нашел бы их вертолет, погибли бы все.
До сих пор, как припомнит те дни Геннадий Евгеньевич, так и сжимается весь от стыда, от запавшего в душу, в каждую клеточку неистребимого ужаса. Только увидит на телеэкране, как качается, уходит из-под ног людей от трясенья земля, ревет и беснуется где-нибудь в тайфун океан или с пушечным грохотом крошатся и лезут одна на другую огромные льдины, словом, как свою беспредельную власть утверждает природа, тут же глаза расширяются, лицо застывает, напрягается весь и ждет, ждет, что вот-вот его снова захватит стихия. И возбужденный, напуганный, не в силах дальше смотреть, нередко выдергивает вилку из штепселя.
Из живой природы с тех пор со спокойной душой воспринимает он только ухоженные столичные парки, два-три газона с тюльпанами в сплошь залитом асфальтом, почти мертвом дворе нового здания КПК да огражденную металлической сеткой ольховую рощу на загородной даче ЦК. И уже верхом раздолья воспринимается им прогулка на яхте по Рижскому взморью, под крымской южнобережной канатной дорогой насаженные человеком боры или пляж у подножия многоэтажных коробок Пицунды, когда уже закончился день, поближе к ночи и на нем, на всем его песчаном приволье почти уже никого.
Чего же удивляться, что только прочел он рассказы Изюмова о том, как тот со своим волкодавом-ублюдком Русланом бродил по родной уссурийской тайге, как под Ванаварами, снедаемый комарами и гнусом, докалывался с «паучниками» до Тунгусского дива, как, нанявшись по необходимости егерем, увлекшись своей неожиданной новой судьбой, объявил браконьерам войну (а те, конечно, ему), как добывал и сдавал государству кабанов и оленей, барсуков и косуль, белок, лис и куниц, словом, только представил себе по изюмовским книгам все это — всю его завидную охотничью волюшку-волю, почти зверушью слитность с полями, с лесом, с горной грядой, все их раздолье и благость, гак и захотелось лично встретиться с ним. И не только встретиться, но и поддержку ему оказать, постоять за него. Вроде даже вину ощутил перед ним. Пусть не свою, не личную (недавно, уже в перестройку, из научного своего института в орган партийный попал), но вину — за тех, кто перевернул молодому начинающему газетчику всю его жизнь, кто в ту пору сидел в КПК и не защитил его от произвола, от несправедливости. И расхлебывать чужие грехи, возвращать партийный билет (а с ним и все остальное, что он, при сложившейся системе, человеку сулит) приходится нынче ему.
Сперва, как обычно, по службе, по долгу взялся Градченко за дело Изюмова. Заинтересовался, не стал никому отдавать, оставил его за собой. И не заметил, как втянулся в него, как стало оно для него самым любопытным, пожалуй, и важным, делом чести вроде бы стало. И вон какая солидная папка лежит уже перед ним на столе. И чем более она тяжелела и пухла, тем уверенней становилось у Градченко на душе, В сравнении с самым главным, существенным, что отличало «демагога, авантюриста и бунтаря» (как иные обзывали Изюмова прежде), все прочее, что в других бы, возможно, заставило Градченко насторожиться, задуматься, тут вызвало только ухмылку да искорку озорную в его черных, обычно серьезных и упорных глазах. Он испытывал злорадство, презрение от того, что иные характеристики, как и прежде, пытались представить Изюмова человеком заносчивым, невыдержанным да и просто не очень надежным.
Градченко взглянул на часы. Ожидаемый гость почему-то запаздывал. Не явится — ну что ж, пусть грешит на себя. Он, сотрудник высшего контрольного органа партии, сделал все, даже то, чего не делал еще никому никогда.
Старший инструктор сразу почувствовал, что Жмуркин, его подчиненный, коллега, председатель парткомиссии при Севастопольском горкоме КПУ не очень-то жаждет восстановления в партии своего земляка. А если точнее, то всеми печенками против. Хотя половина из тех, кто шельмовал в свое время Изюмова, поперемерла, а другая уже давно со сцены сошла, влияние ее в городе оставалось очень заметным. И возвращение Изюмова с лесных горных троп на центральные улицы города стало бы еще одним ощутимым укором их трусливому и подлому прошлому. И боясь, что все это вчерашнее кодло попытается спутать Изюмову карты, помешать ему явиться в Москву на комиссию в срок, Градченко лично дважды звонил ему из столицы домой, настроением интересовался, подсказал, какие бумаги еще с собой прихватить, пообещал позаботиться о броне на железнодорожный билет и на гостиничный номер в Москве, поближе к Кремлю.
То, как они говорили по проводу, напряженно вслушиваясь в голоса, настороженно, чуть возбужденно, показалось Изюмову совсем не казенным, а инструктору — свободным от подобострастия или, напротив, от обид и гордыни, а обоим — исполненным доверия и надежд.
Стрелка за десять проскочила уже, а севастопольский «апеллятор» все не являлся. И не звонил. И Геннадий Евгеньевич начинал уже беспокоиться. Поднялся с кресла. Остужая тревогу, зашагал туда-сюда вдоль стены. Снова присел. И от нечего делать опять подгреб папку к себе. Открыв, залистал.
«В партию, — худосочным и перекошенным шрифтом старой неисправной машинки взывал Изюмов в ЦК, — я вступил мальчишкой, в суровую для нашей Родины пору — на фронте, в войну.
