Читаем Воробей. Том 2 (СИ) онлайн бесплатно

Annotation

Лерхе едет по стране. Кто-то назовет это инспекцией, кто-то происками заговорщика. Влияние первого министра растет. И не всем это по нраву.

Воробей т.2

§6

§6.1. Патриархальный июнь

§6.2. Праздничный июль

§6.3. Вятские разговоры

§6.4. На Восток!

§6.5. Короткое сибирское лето

§6.6. Конец короткого лета

§6.7. Сентябрьские известия

§6.8. Военная осень

§6.9. Зимние экзамены

§6.10. Подарки к Рождеству

§6.11. Февраль високосного года

Воробей т.2

§6

Андрей Дай

Воробей т.2

роман

§6

Леса, перелески, залитые солнцем поляны. Изредка — сосновые многоколонные храмы. Еще реже — болотца и заросшие тальником низины. Нарядные, пряничные, домики пригородных столичных дач, быстро поменялись на серые, битые жизнью, жилые крестьянские строения.

И заборы. Везде и всюду. Моя страна — это лабиринт из заборов: от монументальных, с каменными столбами и кованными, вычурными решетками, до покосившихся плетней, увитых сорным вьюнком.

И крыши. Дранка или даже дорогая кровельная жесть у тех, что ближе к чугунке. И солома у стыдливо прячущихся там, в глубине России. Подальше от пристальных, праздных взглядов господ, путешествующих в синих вагонах первым классом.

И стук колес на стыках рельс какой-то неправильный. Не тот ту-дум-ту-дум, привычный по старой жизни в далеком будущем. Нет. Дзанг-дзанг, как барабан, без пауз — вот как это звучит здесь, в последней четверти девятнадцатого века.

Копоть и пыль. Лето. Жара. Окна подняты, и забияка ветер нет-нет, да и забросит в купе клок сизого, пахнущего баней, березового дыма. Россия. Родина. До боли своя, но все-таки немного чужая. Незнакомая. Ветхая страна входящая в последнюю четверть девятнадцатого века. Трогательная в своей патриархальности, но гордая знаменами побед и блеском золотых погон, крестьянски убогая, простая и честная. Ничего не делающая на половину. Если верить, то истово. Если строить, то с золочеными куполами. Если за державу, то последний рубль на бочку…

После претендующих на роскошь балов столицы, после суетливых коридоров присутственных мест, блистающих лаком на деревянных панелях кабинетов их превосходительств, и даже высокопревосходительств. После змеиных шепотков в кулуарах, и матерной ругани курительных салонов дворцов. После сырого, продуваемого всеми ветрами, но душного города. Простор и легкость на сердце. И восторг от любования. И легкая грусть осознания правды жизни: вот она, настоящая страна. Не там, за спиной. Здесь.

Боль в сердце, от знания: это все не на долго. Всего-то через три или четыре десятилетия все это лопнет. Изменится. Измажется кровью — из вен, с транспарантов, листовок и флагов. Изгадится ложью в угоду кучке предателей, самим себе не верящим.

Ложатся на бумагу строки, легко и быстро — руки сами выводят нужные буквы — имена и фамилии. Тех, кто в ответе за будущие преступления. Места рождения и жительства грядущих палачей и изуверов. Еще и еще. Вожди и лидеры. Исполнители. Идейные вдохновители и твари, которым просто будет нравиться убивать. Строка за строкой.

§6.1. Патриархальный июнь

Далеко не каждого графа, приезжающего железной дорогой в Москву, на вокзале встречают оркестром. Красных ковров и букетов от восторженной публики я, правда, не удостоился. Но и того было довольно.

Что-то неопределенное яростно наяривающий оркестр из числа московского гарнизона, трепещущие на ветру флаги империи, чиновник канцелярии самого генерал-губернатора, князя Долгорукого, и десяток репортеров с блокнотами и даже магниевыми вспышками фотоаппаратов. Тем более что и чин встречающего был достаточно высок — статский советник — и сам по себе он был достаточно известной личностью. Что еще нужно, чтоб столичный министр остался доволен?

Господин Родиславский, из тех государственных служащих, кто занимался вовсе не тем делом, к которому у того лежала душа. Владимир Иванович — драматург не из последних. Постоянный член Общества Русской словесности, вместе с так же небезызвестным господином Островским участвовал в организации и пребывает секретарем Общества русских драматических писателей и оперных композиторов. А еще подготовил доклад «О необходимости определить в нашем законодательстве гражданскую ответственность за самовольное представление драматического произведения» для первого съезда русских юристов, который в ближайшие дни должен был начать работать в Первопрестольной. И ради которого, в том числе, я и решил на некоторое время задержаться в Москве.

А не ради встречи на балу с королем Швеции и Норвегии, Оскаром Вторым, как многие могли бы подумать.

— Ах, ваше высокопревосходительство! Бардак. Натуральнейший бардак и калейдоскоп, — жаловался статский советник по дороге к дому губернатора на Тверской. Пусть встретили меня далеко не так, как следовало бы приветствовать первого министра империи, но хотя бы поселили в особняке генерал-губернатора, князя Владимира Андреевича Долгорукого. Общеизвестно, что тот отличался довольно либеральных взглядов на взаимоотношения сословий, но не до такой степени, чтоб принимать у себя безродную, никому не известную дворняжку.

— Полнейший кавардак, — продолжал описывать творившееся в чиновничьей среде Москвы. — Бернадот этот натуральнейше, как снег на голову…

— Никогда не было, и вот опять, — ввернул я.

— Истинно так, — ваше высокопревосходительство. — Истинно так. И ладно бы хоть кто-нито из Ганноверов. А то, стыдно сказать — Бернадот, а устроили из того порося в посудной лавке. Сами из галльских адвокатишек, а гонору, как у ясновельможных панов.

— Да, — выговорил я, обозначая легкий интерес. — Уж.

— Еще кубанец этот…

— Кубанец?

— Их сиятельство, граф Феликс Николаевич Сумароков-Эльстон, атаман кубанских казаков.

— И что он?

— Так их императорское высочество, цесаревич Александр Александрович их сиятельство к шведу прикомандировал.

— Вот как? И что же?

— Болтают, ваше высокопревосходительство…

— Давайте уже без чинов, Владимир Иванович. Устал я от этого.

— Как изволите, ваше сиятельство.

— По имени отчеству. Мы же из одного с вами крапивного семени…

— Герман Густавович, — тут стало понятно, что выговорить для чиновника привычное «высокопревосходительство» легче и проще, чем мое немецкое отчество. — Болтают, что дескать граф Феликс, более король, чем едущий к нам Бернадот.

— Это все la politique, Владимир Иванович, — отмахнулся я. — Филиксу Николаевичу никак невозможно выказать шведу пренебрежение. Нужно к этому отнестись с пониманием. Оскар ведь недавно на престоле? Так?

— Ну, да, ваше сиятельство.

— Прежний король все больше на Британию да Францию оглядывался, а этот Германии симпатии выказывает. Теперь-то у германца война, так и Бернадот в стороне не желает быть.

— А мы же тут-то причем, Герман Густавович? — второй раз у него получилось выговорить отчество без запинки. Вот что значит большой чиновничий опыт!

— Дания — тоже вроде бы как часть скандинавского мира, Владимир Иванович. И вот как раз датчане с немцем не дружат. Король-то датский, Кристиан, чуть в бой не рвется. Грозится, что ежели германец на Бельгию покусится, так и он полки свои двинет.

— Так это же чего получается, ваше сиятельство? Половина Европы супротив другой половины воевать будет? Если еще и Оскар с датчанами сцепится…

— Полагаю, это маловероятно, любезный Владимир Иванович. Швеция и Норвегия бедны, а власть короны там сильно ограничена. А вот помочь товарами да припасами Германии, на это Оскар может и без дозволения парламента пойти. Только опасается гнева Британии с Францией. Те ведь Швецию деньгами кредитуют…

— И хитрый Бернадот вознамерился, значит, через наши порты свою помощь везти? — догадался Родиславский. — Так у нас тут, Герман Густавович, прямо-таки водевиль какой-то выходит, а не военная драма.

— О, не делайте поспешных выводов, господин статский советник. Драмы еще будут, я вас уверяю! Эта война не закончится за двадцать дней, как прошлая замятня немцев с французом. Теперь-то воевать будут долго, смею вас заверить.

И бойкие мальчишки — газетчики, словно подслушав наш с Родиславским разговор, принялись кричать:

— Экстренный выпуск! Русский Вестник!

— Первая армия Германской Империи остановлена в версте от Нанси!

— Армия Фридриха Прусского заняла Люневиль и вышла к реке Мёрт!

— Германские пушки обстреливают Нанси!

— Экстренный выпуск «Русского Инвалида»!

— Французы взрывают мосты через реку. Наступление германцев остановлено!

— Французская артиллерия стреляет в скопления войск на иной стороне реки!

— Вторая германская армия поворачивает на север! Маршал Базен препятствует переправе через Мёрт-реку!

— Помилуй мя грешного, — перекрестился Родиславский, тут же вынул из жилеточного кармашка медную монетку и жестом подозвал бойкого мальчугана. — Началось смертоубийство!

— И еще долго будет продолжаться, любезный Владимир Иванович. Еще очень долго.

— Как бы и нас…

— А вот этого не будет, — жестко выговорил я. — Нам эта война ни к чему!

В принципе, газету можно было и не покупать. В передовой статье четырехстраничного листка — экстренного выпуска к газете «Русский Инвалид» — витиевато передавалось все тоже самое, о чем кричали пацаны. Потом, кстати, выяснилось, что важнейшие в стране свежие выпуски газет — бесплатное дополнение к статусу гостя в губернаторском доме. Но все-таки, приобрел листок не зря. Сохранил для коллекции. Первая большая война в Европе, обошедшая Россию стороной, началась.

А вот на Тверской время застыло, кажется, в эпохе окончания наполеновских войн. Мы с Государем уже бывали гостями московского «удельного князя» Владимира Андреевича Долгорукого. В семьдесят втором в Москве проводилась международная Политехническая Выставка. В Первопрестольную со всей Державы свезли все, чем страна могла бы гордиться. Естественно, что Николай Второй не мог пропустить такое событие мимо своего внимания, и не посетить мероприятие. Ну а меня захватил с собой, дабы продемонстрировать исключительное ко мне расположение. Ну и чтобы я мог сравнить тот, памятный, Томский, прообраз этого грандиозного события с международным и всеимперским его потомком.

В мире бушевал один из жесточайших финансовых кризисов. Даже старые, отлично и давно себя зарекомендовавшие банки и акционерные общества то и дело объявляли о своем банкротстве. И Россию не миновала чаша сия. В основном, от того что мы с министром финансов успели к тому времени скупить все запасы серебра в новорожденной Германской Империи, и тем здорово сократили денежную массу в стране. Пришлось спешно ввалить в шатающуюся экономику такое количество резервов, что мертвый бы поднялся и пошел. Никогда еще, ни до, ни после того года, кредиты Государственного банка не обходились банкам коммерческим так дешево.

Благо, что этот мир еще не обзавелся пресловутыми СВИФТами и системами быстрых платежей через глобальную компьютерную сеть. Чего уж там; я припоминать то о тех чудесах стал с трудом. Но это не мешало мне несколько снисходительно относиться к кажущейся сложности финансовой системы образца последней четверти девятнадцатого века. Простое лечение от давно известной болезни: в разумных пределах вливание денежной массы, при одновременном поддержании курса бумажной валюты, приводит, знаете ли, к удивительным результатам.

И вот, пока весь мир, кроме разве что Германии, трясло от ужаса перед нашествием новой волны банкротств, мы устраивали выставку достижений имперского хозяйства. А за одно, знакомились с недавно принявшим пост новым московским генерал-губернатором, князем, Владимиром Андреевичем Долгоруким.

Резиденция генерал губернатора располагалась в здании Моссовета. Все смешалось в доме Облонских? Ну да, как же иначе, если я прожил жизнь в далеком — сто пятьдесят лет тому вперед — будущем, умер, отбыл неисчислимую вечность в Чистилище, и был возвращен в тело молодого чиновника сюда. Во вторую половину девятнадцатого века. Более десяти лет назад…

Господи, как бежит время! Каким смешным и наивным кажусь я сам себе, взирая с высоты прожитых уже в этом времени лет, на того светловолосого немчика, что следовал заснеженным трактом к своему назначению исполняющим должность губернатора Томской губернии. Ах, какие планы я строил. Ах, как морщил лоб, припоминая пути и вехи развития мира и страны, знакомые по школьным учебникам и лекциям в Высшей Партийной Школе. Ах, как мечтал забраться на самый верх, и все-все-все изменить. Преобразовать и улучшить…

Бывал я и в мэрии Москвы. Ну это в мое то время здесь, на Тверской, в этом самом здании располагалась мэрия столицы. А до нее, здание занимал Моссовет. Что, в принципе, то же самое, только в другую историческую эпоху.

Хотя, вру. Дом тот, да не тот. Через полтора века он и повыше на два этажа, и положение относительно площади несколько другое занимает. То ли в тридцатые, то ли в сороковые годы двадцатого века особняк здорово передвинули, расширив, таким образом, площадь. И, кстати, не слишком позитивное окружение — политическую тюрьму, пожарную часть, вытрезвитель и морг — с Тверской выселили. Тем не менее, дворец остался таким же легко узнаваемым.

Теперь, в девятнадцатом веке, он только что пониже, да выкрашен не в агрессивно-алый, а уставной желтый. И бравых милиционеров-полицейских сменили не менее бравые солдаты московского гарнизона и городовой.

Конечно, по случаю скорого прибытия короля Оскара, фасад украшали имперские флаги, а по площади кругом гарцевали усиленные наряды полиции верхом. Да над металлическим козырьком, над парадной «цвела» трехцветная — бело-сине-красная — тканевая розетка.

К слову сказать, Тверская улица Москвы никогда не была особенно многолюдной. Застроена была преимущественно двухэтажными, пережившими наполеоновское нашествие, домиками, жилых среди которых было не много. Как уже говорил, с особняком генерал-губернатора соседствовали аптека, морг, пожарная часть и тюрьма для политических заключенных охраняемая жандармами. Плюс… или, скорее, минус — по этой улице ранним утром золотари вывозили бочки, наполненные дурно пахнущим содержимым. От чего запах, ничего общего с розами не имеющий, сохранялся в воздухе чуть ли не до обеда.

Впрочем, внутри здания такой проблемы не существовало. Строители ли, архитектор ли что-то напутали, и в холодное время года в доме губернатора было прохладно. Помещения были, конечно, снабжены многочисленными печами, а иные и каминами, но справлялись они плохо. Зато отлично работали в качестве вентиляции. От того воздух в особняке всегда был сухим и свежим.