Читаем Вольному - воля онлайн бесплатно
Вольному - воля
Вольному – воля - первая книга поэта Светланы Максимовой. В этих стихах причудливо сочетаются воспоминания о детстве с мотивами славянского фольклора. Драматические сюжеты переплетаются со сказочными символами, и это придает поэтическому повествованию праздничный, полуфантастический оттенок. Книга вышла в издательстве Современник в 1988 году.
Поэзия(стихотворения и поэма)
(издательство «Современник» 1988)
«Вольному – воля» - первая книга поэта Светланы Максимовой. В этих стихах причудливо сочетаются воспоминания о детстве с мотивами славянского фольклора. Драматические сюжеты переплетаются со сказочными символами, и это придает поэтическому повествованию праздничный, полуфантастический оттенок. Книга вышла в издательстве «Современник» в 1988 году.
Контакты
Персональный сайт
http://zvuk-sveta.narod.ru
zvuk-sveta@rambler.ru
zvuk-sveta2013@yandex.ru
Бабушка, я помню, на пирах
Песню запевала в свой черед:
«Все, что на земле уходит в прах,
Внученька, на облаке взойдет».
А когда пускалась, было, в пляс,
Все ступить на облако сама
Норовила. И сосед не раз
За подол хватал: «Сиди, кума!»
Ну, а я на пире из пиров
Восседала во главе стола
На колене дедовом – таков
Был обычай нашего села.
Но какие б ни были пиры,
Кто-то оставался в дураках.
До утра стучали топоры –
Дивный сад всходил на облаках.
Только снова дед мой пировал,
Хату сотрясая до стропил.
А в ночи он снова наповал
Дивный сад на облаке рубил.
Деду силу некуда девать,
Деда, право, лучше не гневить.
Все роскошней утром дерева,
Все призывней кличут соловьи.
Кличет сад, но нет возврата мне –
Ветром предрассветным отнесло
Сад на облаке и отчее село,
Только дед в степи сидит на пне.
***
И опять забываюсь
у всех на виду
и вдоль пыльной дороги
бреду и бреду.
И все чаще я
опускаю глаза,
но тогда все равно
все мне чудится небо,
лишь небо одно
Высочайшее.
Словно в детстве моем,
в тихом детстве моем
в степь выходит беленый
наш дедовский дом.
По-степному зовется он хатою.
И ворота скрипят на ветру заревом,
И цыганка поет
у ворот об одном:
«Мой любимый,
рубиновый,
яхонтовый…»
И уводит цыганка из дома отца.
И уводит цыган со двора жеребца.
И ворота вослед им распахнуты.
Ну, а я все реву
у скрипучих ворот
лишь о том,
никто не споет:
«Мой любимый,
рубиновый,
яхонтовый…»
Если степь перейти –
будет сумрачный бор.
Я и руки к груди,
и потупивши взор –
как зашла в беспробудные чащи я?
И порою глаза опущу – все равно
все мне чудится небо,
лишь небо одно
Высочайшее
Та улица, в оконцах с пеной кружев,
Знакома от угла мне до угла.
Я помню, много жило там старушек,
Когда еще я маленькой была.
Цвели их лики в стираных платочках,
И вяли два сатиновых конца,
Как два последних белых лепесточка
Под желтой сердцевиною лица.
Старушки те зимою выносили
Мне яблоки, шепча: «С тобой Господь…»
И стриженый затылок мой крестили,
Сжимая с добрым семенем щепоть.
Они сердечко рыженькой девчонки
Учили милосердью и любви.
Их теплые морщинистые щеки
Так помнят губы детские мои.
Не знаю – чем мое кончалось детство…
Наверное, старушками. В тот миг
За город уплывали без оркестров
В соцветия ромашек лики их.
С тех пор лишь зацветает у дороги
Платочками старушечьими луг,
Я теплые морщинистые щеки
Губами
вспоминаю
вдруг.
Слепые нищие дожди
Бредут,
бредут по всей округе.
В зрачках затопленных ни зги
И тянут ливни к солнцу руки.
Как дети малые почти,
В своем неведенье не каясь,
Слепые слабые дожди
Идут,
на солнце натыкаясь.
И вновь, промокнув до костей,
По полю девочка босая
Поводырем слепых дождей
Идет. на пашне увязая.
Мы долго шли, протяжен был запев –
Наш путь к последней ягодной поляне.
Из-под руки, бывало, мама глянет –
Да и замрет, тропы не разглядев.
Я видела – она едва брела.
Мы вышли с нею ночью в полнолунье,
Как надлежало ей. Она колдуньей
Была и на плече несла щегла.
В своей глуши не ведали мы нив,
Но мать иною ведала казною –
Ее рука, сверкая белизною,
Вела меня, полмира отстранив.
В лесу светало. Плача и смеясь,
Губами собирала я до крошки
Комочки неба с маминой ладошки.
И ежевикой ягода звалась.
И ежечасно назывался кров
То кроной, то крапивою, то тленьем.
И возникали локти и колени
Мгновенными просветами миров.
Гордилась я, что плоть, как свет, бела
От локтя колдовского до березки,
Что я году свою по малоросски
Я называть ожиною могла.
Я все могла, но более всего
Умела я счастливо жить на свете.
Зайти с колдуньей в дебри на рассвете
И не вернуться вечером в село.
Тем более, что будет ночь тепла,
И будет жизнь во благо длинной-длинной,
Чтоб вечно, вскинув руки под калиной,
Колдунья светом солнечным цвела.
Мне десять лет. Свою судьбу
Я вижу всю, как на ладони.
До боли закусив губу,
Я молоко тащу в бидоне.
И бьется об ноги бидон,
И молоко в сапог стекает…
Как нескончаем птичий стон,
Как молчалива и дика я.
А плечи детские остры.
А исподлобья – ну и взгляд же!
Иль не такой хотел сестры
Мой вечный брат, мой вечный младший?
Друг к другу прижимаясь, мы
Сидим под шалью журавлиной.
Еще прожить нам три зимы
Под этой ягодой калиной.
Она по шали, по кайме
Такими алыми кистями.
И будут праздники в семье,
И дом наполнится гостями.
И вновь свое ружье отец
Зарядит шалою дробиной –
И стая из конца в конец
Вся разалеется калиной.
И поклоняясь, я в пляс пойду,
И разгляжу я сквозь калину,
Как спит под шалью брат в саду.
И бьется птичий стон о спину.
И проплывают облака,
И белый свет на веки льется…
Я полбидона молока
Тащу из дивного колодца.
Меня тревожит лишь одно,
Что слишком много расплескалось,
Что я опять увижу дно.
Мне донести хотя бы малость
Для вечно младшего в семье.
Когда и внуки старше станут,
Он будет ждать один во тьме
Десятилетнюю Светлану.
Он так не ждал бы даже мать.
Протянет руки и застонет.
И я судьбу свою опять
Увижу на его ладони.
На фотографии пожухлой – детский взгляд.
Твой день рожденья нынче. Здравствуй брат.
Девятый год тебе. А мне – тринадцать.
И так отныне будет повторяться
Зимою каждой в декабре из года в год.
Что твоему рожденью твой уход?
Крестили нас с тобой в одной купели,
Крещеного тебя да не отпели.
Святой отец вознес ладони вверх.
Святой отец сказал: «Великий грех…»
Святой отец целуй ладони сыну –
Одной мы крови лишь наполовину.
Как знать, чей был. А мать у нас одна.
И вся седою сделалась она.
И все бы ей присесть и прислониться…
Да не осталось ни одной вещицы
Твоей в квартире, чтоб к губам прижать.
И фотографии сняла со стенки мать.
Так в черный день пустые бьют копилки
И не зовут соседей на поминки.
Звала любого братом я порой,
Да никому не стала я сестрой.
Но старый стиль. Декабрь. Морозный иней.
День рождества родного брата ныне.
И присно, и вовек веков. С утра
Моей душе – тринадцать. Я – сестра.
1
Слегка пружинят под пятою
Холмы на ближних облаках…
Я маму помню молодою
В венце и с братом на руках.
Сушилась детская пеленка,
И ниспадала пелена.
И запевала тонко-тонко
Дрожащим голосом она.
Ей подпевали гости пьяно,
На стол уставясь, как в провал.
И дед в рубахе покаянной
Ладони к брату простирал.
И в чем-то, все одном и том же
(не вспомнить в чем), винился он.
И шар у брата на ладошке
Был освещен со всех сторон.
2
Белеет дом на косогоре.
Белым-бело средь бела дня.
Еще мой дед с родней не в ссоре,
Вся еще жива родня.
Дороги сходятся кругами
На пне, от дома в трех верстах.
И в доме пахнет пирогами,
А дом в искусственных цветах.
Еще оставшихся от свадьбы
Моей родимой с неродным.
Еще родного увидать бы,
А я пою и в прах, и в дым.
Пою и голос мой не сорван.
И сколько мне? Наверное, семь…
И так на кладбище просторно,
Что словно нет его совсем.
Как будто и не било градом,
И не смывало на песке.
И просит бабушка, чтоб рядом,
Хотя еще не знает с кем.
3
В саду моем далеко видно…
Я эти праздники люблю.
И хмелем печь моя обвита,
И дед как будто во хмелю.
И после Троицы из комнат
Сухих не вынесли ветвей.
Не шелестят, родства не помнят,
А были все моих кровей.
То после Троицы… а нынче
Снимают яблоки в саду.
Ребенок в горнице захнычет,
И я – Иду! – кричу, - Иду!
И детский плач притворно жалок,
И откровенно смех лукав.
И целый угол полон яблок,
И все равно, одно – в рукав!
4
Восходит месяцем кокошник
Из бабкиного сундука.
Судьбу тачает дед сапожник,
Босой теперь уж навека.
И кажется, случится завтра
Все то, чему вовек не быть.
И не к добру лихая дратва
Вольется в шелковую нить.
Вольются в шелковые руки
Мне повода,
и на беду
Вспоют, как лебеди, подпруги
И выгнут шеи на лету.
И повлечет тоской единой,
И дед вослед мне крикнет зло
Про то, что стаей лебединой
Не крепят к облаку седло.
Опрокидывалось небо над селом
И плескалось голубичным киселем.
Люди жили, люди рвались от земли…
Люди разные хлебали кисели.
И хватали небо посиневшим ртом
И не утирали губы рукавом.
И у всех, кого несли назад к земле,
Были губы в голубичном киселе.
***
Где дома я, а где в гостях –
Забыла я, в конце концов.
И черный плат несет в когтях
Мое летящее лицо.
Еще торопится плечо
За птичьим трепетом щеки.
Еще у сердца горячо –
А уж запели ямщики
Из-под земли по всей степи,
Из-под обочин голося…
Терпи, душа моя, терпи –
Молчать нельзя и петь нельзя.
Такую ноту бы поднять,
Взвалить на плечи под горой
И вверх нести…
да тишь и гладь…
и нет горы для ноты той.
***
В луч предрассветный
Сплавились рельсы.
Во поле – ветры
И погорельцы.
Издалека я
Слышу напевы
И окликаю
Черное древо.
Кличу сосною,
Кличу рябиною.
То ли иное,
То ли без имени
Древо бездымное,
Древо сгоревшее…
Кличу осиною,
Липой, черешнею…
Не трогай ты ее…
Она из инея…
Когда-то, говорят, была осиной.
И кто-то окликал в лесу по имени.
Да эхо содрогнулось над трясиной.
Живется ей бездомно и безвременно.
Не трогай…
Не сгореть уже ей с пользой.
Она – как недорубленное дерево.
Когда-то, говорят, была березой.
Никто не обнимал кору, как пламенем,
Как пламенем, горячею ладонью.
Она была сосною или яблоней…
……………………………………..
Я, говорят, была…
А я не помню.
И все прошли…И вижу я, как небо
Сочится сквозь березовый настил…
И как слово ни было нелепо,
И как бы век грядущий ни парил,
Я все равно пути не знаю выше
И собираю нынче всех любивших
Под сенью неокрепших детских крыл.
Я все равно в немыслимом соседстве.
Я все иное вижу в том раю.
И так же беззаветно, словно в детстве,
Юродивого мальчика люблю.
И глаз его не ведаю прекрасней.
И подсмотреть случается не раз мне,
Как пеньем вызывает он зарю.
А людям скажешь – называют блажью.
Но снова, умирая от любви,
Бреду я через эту волчью пашню
За маленькой фигуркою вдали,
За тем недоуменным светлым ликом.
И по щекам в отчаянье великом
Размазываю слезы я свои.
И знать не знаю, что такое школы,
Но все я понимаю в этот миг.
И ком земли, пахучий и тяжелый,
Безмерней и мудрее всяких книг –
Вот пролетает он над головою.
Как докричать, что брошенный не мною
Тот камень в поле мальчика настиг?
И я вовек не назову игрою,
Что вновь увижу в глине и крови.
Но голову руками я прикрою
И крикну вслед: «Врагом не назови…
Не сетуй, мой родной, на эти камни –
То падают звенящими комками
На землю от мороза соловьи…»
Он знает все. Он знает то, что стая
Исчезла, повернув на полпути.
Он знает, как смерзается сырая
Земля в комки. И правды не найти
В моих словах. И трижды не права я!
Так что же плачет он, отогревая,
Комок звериной пашни на груди?!
И от стыда лицо я закрываю.
И оглянуться страшно мне вокруг.
И почву под ногами я теряю.
И веры нет. И только шаг до краю…
…И птицу выпускает он из рук!
***
Залает пес, кукушка закукует.
Сны захлестнет пронзительный гудок.
Снимает мать с веревки даль сухую
И с треском разрывает поперек.
Для сына непроснувшегося – саван.
Для дочки новобрачной – простыня.
Туман ложится слева…
А направо –
Заря густеет на холстине дня.
Немеют руки, воду в ров сливая,
И все сплывает с рук за той водой.
И тянется веревка бельевая,
Провисшая под ранней пустотой.
***
Сама приносит воду из колодца.
Мутнеет в полдень чистая вода.
Рукою заслоняется от солнца,
Как будто бы от страшного суда.
И столько лиц – улыбок и ухмылок –
В колодезном ведре возносит крюк.
Остаток жизни, будто бы обмылок ,
Выскальзывает из повисших рук.
И стирка на исходе… и нетвердо
Душа ступает на последний путь.
Позванивают цинковые ведра –
Прохожий в них боится заглянуть.
***
Утро. Март. Бесцветно. Сизо.
Пес бродячий лижет снег.
Из-под ветхого карниза
Посмотри, родная, вверх.
Вот уже почти лечу я.
Пес, скрывая дрожь в боках,
Ветер нюхает, почуя
След медвежий в облаках.
Ты, медведица, по птичьи
Воспитала дочь свою.
Только небо не постичь ей,
И в заоблачном краю.
Тянуло в воздухе ночном
привычной гарью.
Две женщины брели за городок.
И девочку сурово звали Дарьей,
Веля упрятать брови под платок.
Я. глядя вслед, угадывала смутно,
Что жили на окраине они.
Окраине чего? Небес как будто…
В тумане гасли редкие огни.
И женщины, бредя в туман все дальше,
Шли прямо в небо скользкою тропой.
И ту, которую подруги звали Дашей,
Мать называла божьею рабой.
Пока старуха роется в суме,
Так веет в душу хлебом и покоем
Из той сумы…
И мальчик на холме
В ладонях держит зарево над полем.
И звездами крошится рыхлый срез,
И медленно темнеет середина.
Вечеря, отраженная окрест,
Закончена. А старая холстина,
Как будто космос, свернута хитро.
И ранит руки звездное крошенье.
И ведает голодное нутро –
Не хлеб в руках, а в душах озаренье.
Покуда свежевыпечен огонь,
Покуда тень скользит с холма покато –
Ложится теплым ломтем на ладонь
Последний отсвет скудного заката.
***
В день поминальный верить в смерть не в силах,
На кладбище наряженные шли.
И пироги крошили на могилах,
Коснувшись лбом распаренной земли.
Спокойно и тепло светились лица,
Неспешно речь протяжная лилась.
Платок снимала ранняя вдовица –
Подрагивали родинки у глаз.
Веснушчата, бледна и светлоброва,
Смотрела, брови робко приподняв,
Как божий мир, весь в божиих коровках,
Легко течет волной могильных трав.
И проступает в травах тех невинно
Какой-то вечный лик за годом год,
Когда лица в земле уже не видно,
А по травинке родинка ползет.
И поселилось в доме том молчанье
И всех жильцов его пережило,,,
Хозяин с неподвижными плечами
Входил, переступая тяжело.
Лишь дверь толкнешь – и сразу в полпроема
Какое-то нездешнее лицо.
А шаг, другой… - и сморщится знакомо,
И заморгает… - и в конце концов,
Больная приподнимется над койкой
И заглядится, словно в никуда.
И начинает петь, совсем тихонько.
Он кашлянет и скажет: «Холода…»
Присядет он разматывать портянку,
Жена все напевает о своем…
Как бесконечно голос был протянут –
Вот он уже за полем, за холмом…
Вот словно за пределом всех окраин.
А вот его уже и вовсе нет…
Как будто был с лучом незримым спаян.
Со света сжил невысказанный свет.
…………………………………………
Один остался и разговорился.
Гася дыханьем слабую свечу,
То плакал, то смеялся, то бранился –
Все откликался бедному лучу.
На табурете и на половице
Губами луч ловил и вспоминал,
Как лунный свет из правой пил ключицы
И свет зари из левой допивал.
Как на лугу, в стогу, на сеновале…
И только то, что, в общем, ни при чем…
Судили, обмывали, отпевали –
А он-то все беседовал с лучом.
Мы были родными до края земли.
Но полночью мы через кладбище шли.
И где-то во мраке осевших могил
О матери голос протяжный спросил,
Потом об отце и о брате родном –
В едином объятии, в страхе одном
Мы были родными в теченье судьбы,
В теченье кладбищенской дикой тропы.
Мы были родными, пока сквозь провал
Младенческий голос родных созывал.
Но кончилось кладбище, смолк детский глас –
Ничто породнить не смогло больше нас.
Не называются гречихой,
Не называются овсом.
Встают весною тихо-тихо.
Стоят стеною пред лицом.
Не по-родному колосятся,
Не по-родному шелестят.
В неполивных зеленых святцах
