Читаем Волна онлайн бесплатно

Вокруг имени Юлия Самойлова еще при жизни возникали всяческие легенды и домыслы. Но что достоверно: предстал однажды в качестве особы, приближенной к императору — и без кавычек, то бишь к Великому князю Владимиру Кирилловичу. С присущей ему энергией он организует филиал монархического «Имперского Союза Ордена…». Дальше — больше. По приглашению «соратников» побывал в США. «Ну и что Америка! — козырял он в ответ. — Страна как страна. Ничего особенного…»

Со временем я все больше убеждался, что Юлий Самуилыч, войдя в роль капитана некоего пиратского брига еще в детские годы, так уже, к счастью, и не выйдет из нее. Как из образа, подобного тому собирательному облику конквистадора из любимого им Гумилева, что, «бунт на борту обнаружив, из-за пояса рвет пистолет, так что сыплется золото с кружев, с розоватых брабантских манжет».

Для полного счастья ему, может, именно не хватало этих самых злополучных «брабантских манжет». Может, и роман-эпопея его о том же: мальчик из обеспеченной еврейской семьи, начитавшись книг, бежит на волю, в «пампасы» — добывать себе сокровищ, но попадает в организованную фронду и становится идейным контрабандистом.

Теперь тысячестраничная рукопись эпопеи «Хадж во имя дьявола» гуляет по издательствам без надежды на успех. Мне, как редактору первой части романа, изданной в 1992 году, хотелось бы отметить, что роман написан в лучших традициях художественной беллетристики и, несомненно, явится откровением очевидца — на фоне моря разливанного скороспелой криминальной литературы.

Герои, а вернее антигерои, большинства произведений Самойлова настолько замордованы бесчеловечным режимом 30 — 50-х годов, что и… «Кошмары земные» — так называется один из его рассказов. Но это не просто живописания очевидца — автор как бы предупреждает нас, что генетическая память поколений не трансформируется, не исчезает сама по себе и те кошмары по-прежнему тяготеют над нами, со всеми вытекающими отсюда последствиями.

С чистым и ясным словом пришел Ю. Самойлов к читателю. У него не встретишь самодовлеющих, неопределенных эпитетов и кудреватых метафор. Как рачительный хозяин, он отбирает точные, нужные слова, тщательно отсеивая их от плевел. Хотя за словом в карман не лез и порой мог разразиться витиеватой тирадой, что явно служило не самоцелью, а лишь данью некоей моде.

Не встретишь у него и ненормативной лексики, столь любезной сердцу современных авторов. В этой связи стоит обратить внимание на один из его лучших рассказов «Нюрка», где автор буквально балансирует на грани между заурядной бытовой пошлостью и художественным откровением. Чувство меры и такта берут в конце концов верх. Кстати, опубликован он был в журнале «Урал» (1989 г.).

Сквозная тема его главных произведений неизменна — лагерная. Но для современной истории России лагеря настолько же характерны и значимы, как, скажем, статуя Свободы для той же Америки.

Валерий Климушкин.

Шла картина о цыгане Будулае. И вдруг в момент, когда в кузню, где работает Будулай, приходит его сын, которого он еще не знает, на лице Будулая появилось какое-то знакомое мне выражение, и киноартист стал похож на человека, которого я знал лично: то же зловещее и таинственное выражение и высокомерие, застывшее в странном изломе нависающих бровей, как будто цыган знал что-то такое, что не мог знать никто, кроме него. Да-да, я вспомнил: это был Адам Газ, сидевший с сыном в одной камере. Старик постоянно гадал, выбрасывая из кружки горсть пестрых бобов. Бобы раскатывались в разные стороны, собирались в отдельные кучки, а цыган водил толстым, изуродованным пальцем и что-то бормотал. На самое главное заключалось в том, что цыган гадал только на себя и никогда никому другому. Я несколько раз пытался узнать, в чем же суть гадания и как эти пестрые, похожие на узорные пуговички бобы привязаны к человеческим судьбам. Но цыган только усмехался и переводил разговор на что-нибудь другое. Ну, конечно же, я очень далек от мистики или, вернее, от того, что, не знаю уж почему, зовется мистикой. А тюрьма — это все-таки своего рода этнос, у которого есть свой язык, свои внутренние отношения, лидеры, религия и свои легенды.

Вспомнив об Адаме Газе, который гадал на бобах, я вспомнил и один таинственный случай, ставший впоследствии легендой. Но дело в том, что я знал одного из действующих лиц в этой легенде, и дело, можно сказать, происходило при мне.

В камере тогда сидело человек сто, не менее. Спали прямо на бетонном полу, не просыхающем от пота. А сидели здесь самые разнообразные люди: и обыкновенные карманники, и убийцы, и растратчики, и даже конокрады, профессия, так сказать, устаревшая. Но среди всех выделялся Лева Терц, шулер самого наивысшего класса. Карты в его руках казались живыми существами, а пальцы — своеобразными магнитами, притягивающими эти карты или, наоборот, выталкивающими их из колоды. За что сидел этот человек, я сейчас уже не помню. Впрочем, я не так уж и обращал внимание на него. Мало ли в тюрьме шулеров, и, кроме того, я не любил карты и с удивлением наблюдал за игроками, просиживающими за картами дни и ночи. Но дело не в этом…

Однажды утром, еще до проверки, в камеру ворвался целый отряд надзирателей и начал активно осматривать и простукивать стены и решетки. А решетки вообще осматривались под огромной лупой. Прутья пытались вертеть, дергать вверх-вниз, но решетка оставалась незыблемой. И только на проверке мы узнали, что у нас из камеры пропал человек. Его нашли лежащим на плитах тротуара за стеной. Конечно, это еще не побег. Вырвавшись из камеры, он остался в тюремном дворе. Но он разбился, у него были повреждены позвоночник, голова, ноги и руки, как будто он действительно спрыгнул с третьего этажа.

Всю камеру таскали на допросы и спрашивали о том, кто, что и кого видел в камере в эту ночь. Но, конечно, никто ничего не знал, и не потому, что действовала круговая порука, а потому, что действительно никто ничего не знал. Ведь если бы кто-то что-то знал, я бы знал тоже.

Но как все произошло? Дело в том, что если бы он как-то договорился с ключником и тот бы его выпустил из камеры, то ему еще надо было бы выйти из коридора и из корпуса. Но даже это не дало бы ему свободу. Он остался бы в тюремном дворе. А стены в камере были трехметровой толщины. Если отбросить некую информацию о людях, проходящих сквозь стены, то через окна, затянутые двойной решеткой, пройти было и вовсе невозможно. Но вместе с тем факт оставался фактом: человек бежал. Он прошел сквозь стену или сквозь решетку и прыгнул вниз. Его и нашли на тротуаре под камерой. Этот человек и был Лева Терц.

Я бы не узнал об этом ровно ничего, кроме того, что знали все, если бы не один комический случай. Камеру повели в тюремную баню, а перед входом обильно мазюкали серо-ртутной мазью, и какие-то капли попали совсем не туда, куда надо. На следующее утро я пришел в ужас, тем более что я вспомнил, что брал курить из рук одного немца, про которого говорили, что у него какой-то особый, скрытный сифилис. Ну, конечно же, я знал обо всех проявлениях этой знаменитой болезни и знал, что то, что возникло, никак не похоже на сифилис и вообще ни на что. Но я все-таки начал стучать в дверь.

Ясно, одного заявления, что тебе нужен врач, недостаточно. Для надзирателя это просто пустой звук, и он потребовал, чтобы я продемонстрировал болезнь, и, надо сказать, демонстрация имела успех. Дело в том, что в тюрьмах страшно боятся заразы. Заключенные могли благополучно издохнуть от чего угодно, но только не от заразы. Тут вся тюрьма поднимется на дыбы.

Меня срочно доставили в тюремную больничку, где единственным настоящим врачом был доктор Готлиб Кюн, немец с Поволжья. За что его посадили, тоже не помню, но мне кажется, именно за то, что он был немцем, да еще с Поволжья. Он очень смешно коверкал русский язык, вставляя в свои вполне грамотные фразы знаменитые форшляги, то есть называя ряд вещей, так сказать, своими именами. Он очень внимательно осмотрел меня и поднял палец.

— Это очень показательный случай.

Я рассказал ему насчет немца, сидящего в камере, но он отрицательно покачал головой:

— Я его узнал. Это есть Отто Мюнцер, у него есть флюис, у него есть геморрой. А вот второй ваш пояснений есть правильный, медицинский вариант. Мы будем вас вылечивать. — Он был очень разговорчив, этот немецкий доктор.

В первый же вечер я говорил с ним о Гете, Реглере, о Фейхтвангере. Кстати сказать, я пролежал в больничке почти два месяца — и только потому, что доктору Готлибу было не с кем поговорить. На второй день он таинственно мне сказал, что в больничке, в специальном боксе, лежит секретный больной, который, как он сказал, «хотел совсем убегать из тюрьмы»…

В этом боксе, крошечной комнатенке без окон, в лубках, сделанных из досок, лежал Лева Терц. В этот час он был в сознании и пытался улыбнуться.

— Дай закурить, — тихо проговорил он, стараясь не шевелить губами.

Я посмотрел на доктора Готлиба. Он вытащил большой кожаный портсигар и положил на тумбочку пять папирос. Это были дешевенькие «гвоздики», не то «Ракета», не то «Бокс». Но, закурив их после махры и самосада, я сразу почувствовал медвяный аромат табака. Терц несколько раз затянулся, и его глаза просветлели.

— Что случилось? — так же чуть слышно спросил я его.

Он показал глазами на папиросу, я дал ему еще затянуться и еще, и он начал говорить.

— Часа через два после отбоя, когда вы уже все спали, бросили трамвайчик из одного человека…

Смешное выражение, не правда ли: «трамвай из одного человека»? Но это жаргон… А трамвай… Вероятно, потому, что, когда людей бросали в камеру, они входили один за другим, как сцепленные вагоны трамвая.

— Глаза у него горели, как будто заширенный он или пьяный. Но мне-то что, я приглашаю, мол, кто хочет сладко пить-есть, прошу напротив меня сесть. А он так это безразлично оглядел все мои игровые шмотки и вытаскивает пачку денег в ладонь толщиной — и все одни сотни. И колода у него новенькая. Посмотрел я, как он карты тасует, аж страшно стало. Ты же видел, что я делаю с картами, но до него мне далеко. «Ну, что ж, — говорит, — давай под всё три партии». Ну и вылупил меня, как яйцо из скорлупы, — один крест на груди болтается. А крест этот со мной все тюрьмы обошел. «Нет, — говорю, — крест не играется». Тогда он мне этак спокойно предлагает поставить на кон руку, то есть я ему руку свою ставлю, а он мне — всё, что выиграл у меня, и еще свою сотню. Конечно, я без руки никто. Но мы, когда проигрываем, уже удержаться не можем. «Ты что, — спрашиваю, — кровожадный, что ли?» А он так же спокойно отвечает: «Да, мол, а что?» Но тут его что-то закоробило, глаза потухли, и начал он проигрывать, и всё проиграл, а потом глаза потупил и предлагает: «Иди, я тебе свободу проиграю». Ну, а кто от этого откажется? «А как, — спрашиваю, — ты меня выведешь?» — «Это дело мое, — говорит, — сначала выиграй. Ты что, не понимаешь, кто я?»

В то время в тюрьмах попадались самые разнообразные люди и не только среди тех, кто сидел, но и среди тех, кто охранял сидевших. Я знал надзирателей, которые проигрывали всю форму и даже документы. И я выиграл у него свободу. Вытаскиваю нож: «Плати!» А он тихохонько вырвал нож у меня, свернул его в колечко и втер в пол. А потом встал, взял меня за руку и начал подниматься по воздуху. И идет, будто бы по лестнице. Смотрю, мы уже на подоконнике, и решетка раздвинулась, как ворота. Он прошел через решетку, и я за ним. Потом он пиджак обеими руками оттянул, как зонтик, прыгнул и медленно-медленно опустился на землю. Ну, и я прыгнул за ним… И вот теперь я здесь… умираю…

Вообще тюремные легенды напоминают все остальные легенды и сказки. В них присутствуют и таинственные, и потусторонние силы, и магия, и все остальное. В одной тюрьме в пустой камере, которая раньше когда-то была кабинетом, был весьма хорошо сохранившийся барельеф, изображающий императрицу Екатерину II, в короне и со скипетром, сидящую на троне. Так вот, ходила легенда, что если тюремное начальство хотело от кого-то отделаться, то того человека сажали в камеру с барельефом. А ночью каменная царица выходила из стены и давила узника в каменных объятиях. Вы помните «Венеру Ильскую» Мериме? Похоже? Ну, а Терц? Он умер той же ночью… А его рассказ?.. Что это? Треп перед смертью? Он ведь знал, что умирает.

В тюрьме разные люди и тысячи судеб. Были высокограмотные интеллектуалы и те, кто еле расписывался и читал по слогам. Были очень талантливые, хитроумные авантюристы и чугунные тяжелодумы. Но, в общем, если не считать единиц, мир тюрьмы психопатичен и очень эклектичен. Плоская похабщина смешана с высокопарным театральным пафосом и сентиментальностью, цинизм и прагматика — с очень высокой стойкостью и понятием чести, крайний эгоизм — с самопожертвованием, патологическая жестокость и жадность — с полным пренебрежением к деньгам, золоту, богатству, смелость и трусость и многое другое.

Конечно, все это присутствует и в большом, открытом мире, но в нем больше возможностей и множество условностей, чтобы скрыть это. А здесь маски сорваны, иногда они сорваны рукой судорожной, как срывают противогаз, задыхаясь от недостатка воздуха.

Кто был я сам?.. О себе говорить трудно. Хвалить — скажут: самохвал. Хулить — скажут: ишь, наблудил, а теперь кается. Ну, а если посмотреть на себя со стороны, так сказать, чужими глазами? Все зависит от того, чьи это глаза, кому принадлежат. Что касается раскаяния, я мало верю в это. Впрочем, это может быть с убийцами. Убить не так просто. Но в том случае, когда убийство совершено в припадке гнева, ярости или случайно, тогда убийца начинает переоценивать свои поступки, а перед его глазами появляются те самые кровавые мальчики, и он не сможет сам перед собой оправдать себя. И нередко убийца кончает с собой.

Но есть и другой вид убийц — убийца-прагматик, он все расценивает цифрами выгоды. И еще один тип — те, кто убивает из самоутверждения. Эти — самые подлые и опасные. Они, конечно, недостаточно нормальны, но достаточно прагматичны. Они боятся сильных и решительных, но терзают беззащитных и слабых. Эти не каются. Могут, конечно, каяться и воры, и грабители, но это касается не всех, а только единиц.