Читаем Волки и волчицы онлайн бесплатно

Теций был на редкость сильным мужчиной, несмотря на это, он никогда никого не убивал и даже ни разу не поднял ни на кого руку. Рождённый рабом, он всю жизнь оставался покорным господину, и душа его была населена всевозможными страхами перед превратностями судьбы.

Две недели назад его хозяин скончался. Когда прочитали завещание, выяснилось, что он подарил свободу всем своим рабам. Эта внезапно обрушившаяся на Теция свобода, о которой с вожделением мечтали большинство невольников, оказалась на деле совершенно бесполезной. Он не знал, что делать с ней, к чему себя приложить. Приученный выполнять только чужие указания, он не умел принимать решения самостоятельно. Сделавшись вдруг хозяином своей жизни, он остался в душе рабом, который продолжает ждать неведомо чьих приказов…

Сегодня рано утром он забрёл на рыночную площадь, не подозревая, что именно там поджидал его ещё один поворот судьбы.

В задумчивости он остановился перед продавцом горячих напитков. Торговец, предлагая свой товар, плеснул из кипящего чана в небольшой сосуд и с готовностью протянул варево Тецию. Тот лишь поморщился и отступил на шаг, отстраняясь от терпкого запаха. Чуть в стороне распахнулись двери крохотной лавки, и хозяин пронзительно закричал, что у него всегда можно угоститься мёдом, вином с примесью аравийской смолы и подкрепиться кусочком мяса. Оно готовилось тут же на выставленной жаровне. Теций направился к лавке, когда на его пути внезапно возник Валерий Фронтон, давнишний друг его бывшего господина, и сказал:

— Я вижу, ты полон колебаний и не знаешь, чем занять свою жизнь, Теций.

— Да, господин, — почтительно склонил голову Теций.

— Безделье утомляет тебя, как всякого вольноотпущенника. Ты жаждешь насладиться полученной свободой, но попросту не представляешь, как это делается, — Валерий Фронтон засмеялся. — Да, теперь ты познал на собственном опыте, что никогда не следует стремиться к тому, что тебе не полагается по твоему рождению. В первую очередь это касается вас, рабов. Но, в конце концов, все мы рабы… рабы своего тела. К сожалению, наше тело роднит нас только с животными. С богами же нас роднит наш дух, которым мы так беспечно всегда пренебрегаем.

Валерий Фронтон пустился в рассуждения, наслаждаясь своим хорошо поставленным голосом, и рассуждал ещё довольно долго, заключив свои пространные высказывания так:

— Вот я к чему веду речь, Теций: если хочешь послужить мне, тогда возьми этот кошелёк, здесь хорошая сумма.

Они отступили в сторону, уступая дорогу громадной повозке с тяжёлыми колёсами, сделанными из цельного куска дерева. Повозка с грохотом прокатила мимо них, рассыпая на дорогу зерно из разорванного мешка.

— Я с радостью буду служить тебе, благородный Валерий, — торопливо закивал Теций, обретая под ногами привычную для покорного слуги почву.

— Прекрасно. В таком случае слушай очень внимательно. Ты ведь знаешь в лицо сенатора Маркуса Юния? — взгляд Валерия Фронтона внезапно сделался ледяным. — Боги пожелали, чтобы этот несчастный покинул наш бренный мир. Он должен скончаться не позже завтрашнего утра, лучше сегодня вечером.

Теций отшатнулся в испуге.

— Но как? — у вольноотпущенника перехватило дыхание. — Убийством я никогда не занимался, благородный Валерий. Я всё больше умащал сирийскими маслами уставшие члены моего господина и его гостей. Разве я могу…

— Теперь ты уже не просто можешь, но должен, Теций, — Валерий оскалился. — Ты позабыл, что прежде чем согласиться, надо хорошенько подумать. Ты же сразу согласился служить мне, так что времени на размышления не осталось. Кроме того, ты теперь знаешь о моих планах. Не думаешь ли ты, что я позволю тебе поставить меня под угрозу? Конечно, никто не поверит тебе, если ты вздумаешь донести на меня, но всё же… Не совершай ошибок, Теций! — голос Валерия звучал, как сталь клинка. Теций прекрасно знал эти властные интонации, свойственные всем хозяевам, и задрожал.

— Сегодня днём Маркус Юний приглашён в дом славного Траяна, — продолжал тем временем Валерий Фронтон. — Ты мог бы подкараулить его там. Но будь осторожен. И не забудь, что тебя всегда ждут большие деньги за хорошо выполненную работу, а за предательство — ужасная смерть.

В деньгах, как успел уяснить Теций, заключалось единственное различие между рабами и свободными людьми. Во всём остальном люди были схожи — как в пороках, так и в достоинствах. Вспоминая прежнюю жизнь, Теций думал о том, что ему никогда на самом деле не хотелось, чтобы это различие исчезло. Его вполне устраивало, что деньги водились у его господина. Ему нравилось, что не нужно было самому ломать голову о том, где и как добыть пропитание. Всё шло само собой, и это было прекрасно. Он умел точно исполнять указания хозяина и получал за это хлеб, вино и вполне уютный кров. Вольные же люди вынуждены всё время ломать голову, кому предложить себя, где отыскать работу, чтобы не остаться без куска хлеба.

— Маркус Юний должен погибнуть…

Вечный страх, впитавшийся в каждую клетку Теция, страх перед наказанием за какую-либо провинность, перерос в новое качество и разросся до необъятных размеров. Ужас стиснул его горло, ледяным жалом впился в сердце, в глазах потемнело, пот выступил по всему телу.

Это было утром…

А поздно вечером он низко склонился над окровавленным телом хрипящего Маркуса Юния и неумело пытался заткнуть ему рот ладонью, другой рукой снова и снова втыкая тонкий клинок в шею жертвы. Капли крови размазались по мраморным ступеням, ведущим в сад, усаженный редкими кустами и уставленный корзинами цветов. Обширное пространство сада было окружено с трёх сторон портиками с колоннами, с четвёртой же высилась белая каменная стена, отделявшая дом от улицы. Натянутые между колоннами занавеси ограждали Теция от взглядов собравшихся в доме шумных гостей, и эта тонкая ткань была единственной преградой, скрывавшей в ту минуту его преступление от людских взоров. Через занавеси неслись ароматы шафрана и благовонных масел. Нестройно звучали лютни, кифары и армянские цимбалы, к ним примешивался шум пьяных голосов.

Маркус Юний всё ещё выпучивал глаза. Из своего поверженного положения он видел лишь огромные ноги убийцы. Напрасно силясь вырваться из крепких рук, Маркус пытался напрячь голос и позвать кого-нибудь на помощь. Голос не слушался. Силы быстро покидали его, утекали, как вода сквозь сито, и сенатор слышал, как его заполняла звенящая смерть.

Не следовало ему отвечать на приглашение Траяна, не нужно было приходить на это пиршество. Разум подсказывал ему, что надо было мчаться, не откладывая ни на минуту, во дворец Клавдия и рассказывать о своих подозрениях. Чувствовал он, что опасения не беспочвенны, заговорщики уже сплели опасную сеть и точили ножи, чтобы поразить императора…

Но нет! Неодолимая привычка к пышным застольям заставила Маркуса Юния отложить визит к Клавдию и привела его в дом весельчака Траяна Публия, и теперь чья-то мускулистая рука беспощадно терзала острым лезвием его шею, и вместе с горячей кровью он утрачивал всякую возможность помешать заговорщикам…

Сенатор громко всхлипнул, из его рта потекло красное.

Теций задрожал. Кровь залила его правую ладонь, выплёскиваясь из пульсирующей раны умирающего. Да, Теций задрожал: всего несколько шагов отделяло его от хозяина дома и его гостей, всякий из которых мог в любую секунду выбраться из-за стола и выйти во двор, как это только что сделал Маркус Юний, попавший под острый удар клинка. В любой момент Теция могли обнаружить слуги и схватить. И тогда — крест. Тогда — страшные мучения под палящим солнцем, гниющие раны в запястьях и лодыжках, раздробленные кости. Теций окаменел от одной мысли о казни.

— Ах, зачем я…

Он в два прыжка достиг побелённого забора с ползущими растениями и без труда перебросился через него, стараясь не думать о том, что его могли заметить.

Но Теция никто не увидел и не услышал его шагов.

Траян Публий, прозванный Прекрасноликим, обожал шумные торжества, и его гости веселились всласть, отдавшись чревоугодничеству. Сегодняшнее застолье продолжалось с полудня. Уже были съедены салаты из дыни, грибов, спаржи и брюквы. Неоднократно выносились блюда с морскими ежами, устрицами и маринованной рыбой. Сейчас на столе среди остатков кабаньей головы лежало нетронутое ещё свиное вымя, а рабы уже спешили принести из кухни перепелиные паштеты. Кое-кто успел даже вздремнуть, вытянувшись на мягких подушках, и теперь, проснувшись, с новыми силами набрасывался на заманчивые угощения.

— Я не могу понять, — сказал, оглядываясь, Траян, поправляя венок на голове, — куда подевался наш Маркус Юний? Или же он покинул мой гостеприимный дом, не поблагодарив меня?

— Этот старый моралист набил своё брюхо втихомолку, а теперь пойдёт говорить по всему Риму, что мы совсем превратились в животных! — закричал в ответ, отдуваясь, Валерий Фронтон и тряхнул головой, чтобы сбросить со лба капли пота. — Этот вредный старикашка всегда клеймит всех позором. Между тем сам он до недавнего времени трижды в день набивал желудок и не проводил ни одной ночи без забав с мальчиками. Теперь он постарел и не может угнаться за нами, поэтому позволяет себе обвинять нас в недостойном поведении.

— Что-то вы ленивы сегодня! — прикрикнул на слуг Траян. — Уберите со стола всё, что лежит бесполезно и оскорбляет взор!

Валерий засмеялся. Он возлежал напротив хозяина дома и то и дело поглядывал через плечо на Антонию, с которой Траян давно находился в натянутых отношениях и не раз уже грозился развестись.

— Мне нужно выйти, — Антония подняла руку и щёлкнула пальцами, при этом многочисленные браслеты на её руке забряцали, скользнув от запястья к локтю.

Она окинула взглядом шумно жевавших людей, но все лица слились для неё в неразборчивое пятно. Зал, наполненный гостями, был огромных размеров и совсем не походил на скромный триклиниум прежних времён, где собирались за едой только члены семьи. Теперь каждый римлянин с тугим кошельком считал обязательным для себя правилом устроить особый зал для званых гостей. Воздух был насыщен запахами цветов, благовонных масел и человеческого пота. Антония тяжело покачала головой. Лоб раскалывался от боли, будто в него были воткнуты над каждым глазом по раскалённому гвоздю, какими приколачивали преступников к перекладинам крестов.

— Мне нужно выйти, — повторила она, с трудом шевеля непослушным языком. Пытаясь покинуть ложе, она встала на колени.

В то же мгновение она громко отрыгнула. Рот наполнился жижей, и густой поток хлынул из горла наружу, оставив грязное пятно на тонкой тунике. Рабыня быстро поднесла ей глубокую посудину, и женщину стошнило ещё раз. Антония пробормотала что-то обидное, обращаясь к своему искривлённому отражению. Рядом кто-то захохотал.

— Вот тебе вода с уксусом, госпожа, чтобы ты ополоснула рот, — рабыня наклонилась над Антонией, держа в одной руке кувшин, другой же вытирая её лицо, — а вот вода с ароматным маслом, чтобы тебя не беспокоил дурной запах.

— Мне нужно выйти, — Антония с усилием распрямилась, но тут же рухнула обратно на подушки. Она мяла руками живот и пыталась сбросить с себя белую столу [1].

— Тошнит, душно… Ах, как я не люблю эту верхнюю одежду. Зачем я нарядилась так строго?

— Поспешим, госпожа, — рабыня подставила ей крепкие плечи, и они вдвоём двинулись в сторону кухни, рядом с которой были две двери: одна вела в одноместный нужник, за другой располагалось помещение пошире — вомиторий, куда гости периодически ходили освобождать себя от избытка съеденной пищи.

Неосвещённое пространство вомитория ударило в нос нестерпимым запахом рвоты, от которого к горлу Антонии снова подкатила тяжёлая волна. В двух шагах смутно угадывалась чья-то склонившаяся фигура, слышался мокрый кашель и хлюпающий звук по мрамору — гость сплёвывал прямо на пол, а не в специально оборудованный сток, по которому бежала из кухни использованная вода. Рабыня наклонила Антонию и умелым движением сунула ей глубоко в горло пёрышко, вызывая рвоту.

В триклиний тем временем вбежала стайка танцовщиц, изображавших вакханок, в шкурах диких животных и с венками на головах. К играющим кифарам и лютням присоединились пронзительные трубы, зазвенели бубенцы. Валерий Фронтон пьяно вытянул одну руку с большим кубком, другой заталкивая в рот ломтики мурены, которые лежали на длинном блюде среди морских раков.

— Должен тебе признаться, мой дорогой Траян, — проговорил Валерий, — что твоя жена возбуждает своим расслабленным видом во мне сильное желание. Не сочти мои слова за оскорбление. Просто Антония кажется мне воплотившейся Венерой, а разве может богиня любви не породить в мужчине желание? Я знаю, моя страсть к женщинам когда-нибудь сгубит меня.

— Я разрешаю тебе удовлетворить твою страсть, Валерий. Клянусь Геркулесом, это будет чудесная услуга с твоей стороны, ведь если ты сделаешь это сейчас, то все мы станем свидетелями супружеской неверности Антонии. Мне не придётся придумывать другого повода для развода. Кроме того, это будет хорошим началом для шумного продолжения нашего веселья, не правда ли, друзья? — Траян пробежал маслянистым взглядом по ближайшим гостям.

— О, мой друг, не шути так.

— Я говорю вполне серьёзно! Возьми её, как подобает настоящему мужчине. А то я вижу, что Агамемнон умеет только груди женские тискать, а на настоящие любовные упражнения никак не отважится. Надеюсь, ты не такой? Ты ведь знаешь, где таится женская прелесть?

— Возможно ли, что я не запятнаю твою честь и не разрушу нашу дружбу, если на твоих глазах сойдусь с твоей женой? — пьяно заморгал Валерий.

— Я давно мечтаю стать свидетелем того, как Антония изменяет мне. Доставь мне удовольствие.

Вакханки закончили пляску и рассыпались среди мужской половины гостей, без смущения скинув свои нехитрые одежды.

— Прикажи рабам принести масла, — крикнул возбуждённым голосом Валерий, едва возвратившаяся Антония опустилась на ложе неподалёку от него. Он переполз через чью-то крупную фигуру, зацепился ремешком сандалии за попавшуюся на пути тонкую ткань и разорвал её. Добравшись до распластанной Антонии, он жадно провёл широкой ладонью по её спине. Забросив подол её туники на ягодицы, Валерий полил на них из кувшинчика тёплым маслом. Женские бёдра жирно залоснились в мерцающем свете бронзовых светильников. Валерий издал звук, напоминавший рык зверя, и проник скользкой рукой между густо намасленных ног Антонии. Засучив собственную тунику, он оголил набрякшую, но не налившуюся ещё во всю силу мужскую плоть.

— У тебя восхитительная жена, Траян, — выдохнул он, проваливаясь в сочную бездну. — Она поглощает, как водоворот, тянущий в царство Нептуна. О, запах бутона! Твои лепестки совьются гирляндой вокруг моего мужского гения, чтобы исполнить песнь любви!