Читаем Волчья сага (СИ) онлайн бесплатно

Елена Семина

Волчья сага

Вилли

Я, Вильгельм Ульрих фон Вейр, родился 7 июля 1499 года в замке Гросс Вонсдорф в Пруссии. У меня есть отец, матушка и две старшие сестры Анна и Элиза. Я единственный сын барона и наследник замка с угодьями. Мой дед Ганс фон Вейр получил этот замок от самого Великого Магистра Тевтонского Ордена господина Генриха Ройса фон Плауэна за верную службу и участие в сражениях против язычников-пруссов. Боевые доспехи деда и его дружины хранились в оружейном зале замка. Там были шлемы, похожие на железные ведра с прорезями для глаз, кольчуги длиной до колен, пластинчатые доспехи - бригантины, железные поножи, наручи, оплечья и рыцарские перчатки из подвижных пластин. Белый плащ деда был украшен половинным крестом в виде буквы "Т", ведь он не был монахом-членом братства, а являлся вассалом ордена и сражался за земельный надел. Еще в оружейной хранились щиты из дерева, обитые кожей и железом, несколько копий и огромный двуручный меч - "цвайхендер". Были еще мечи полуторники - "бастарды", кинжалы для добивания поверженного врага с иезуитским названием "гнатготт" - милость божия, но меч-двуручник мне нравился больше всего.

Я часто приходил в оружейную и примеривался к мечу. Когда мне было восемь лет я c трудом мог его поднять, в четырнадцать мне удавалось взвалить его на плечо и гордо шагать по оружейной, изображая могучего мечника - грозу вражеской пехоты. В ту пору я был любознательным и неугомонным парнишкой, везде сующим свой нос. Едва заканчивались занятия латынью с падре, я мчался исследовать башни замка, крепостные стены и потайные лестницы, которых в Гросс Вонсдорфе было множество. Особенно меня интересовали ступени, ведущие вниз.

Известно, что наш замок был построен рыцарями Ордена на месте захваченной и сожженной деревянной крепости пруссов. На момент моего повествования ему было около полутора сотен лет. В тот день меня понесло в форбург - башню с наружной стороны рва, защищающую подступы к подъемному мосту. Я уже сбегал наверх, под самую крышу, выглянул из всех окон-бойниц. Затем помчался вниз по лестнице и вышел из башни. Перешел подъемный мост и, вместо того, чтобы вернуться в замок, перемахнул через перила моста и пошел по узкой тропинке, проложенной снаружи, вокруг крепостной стены.

Надо сказать, что Гросс Вонсдорф был окружен водой со всех сторон. С востока текла река Алле, с трех других - крепостной ров, наполненный водой из впадающего в Алле ручья. Я уже обошел угол стены с башней и пробирался по тропинке, идущей вдоль Алле, как земля осыпалась у меня из под ног и я полетел вниз к воде. Мне удалось задержать падение, ухватившись за кусты тальника. Я висел и с тоской думал о том, что даже если удасться не свалиться в реку, одежда уже испачкана. Матушка будет вздыхать и держаться за сердце, а отец непременно оставит меня без ужина и отправит на молитву в нашу замковую часовню на всю ночь. Меня никогда не пороли, как простолюдина. Отец считал, что сына барона пороть нельзя.

И вдруг я понял, что вижу довольно большую дыру в крутом склоне. Заросшая кустами, она раньше была не видна. Я быстро перебрался к ней поближе. Это был подземный ход. Залезть внутрь не составило труда. Как и всякий любитель темных лестниц, я имел в кармане огниво, трут и огарок свечи. Узкий лаз по мере продвижения вглубь расширялся, через полсотни шагов я уже шел по тунелю в полный рост. Продвигался я медленно потому, что со всех сторон торчали корни и все было затянуто липкой паутиной. Подземный ход заканчивался круглой пещерой, в центре которой был большой плоский камень. На камне располагалась фигура лежащего волка в натуральную величину, искусно вырезанная из целого куска дерева. С четырех сторон волка окружали глиняные масляные светильники. Масло в них давно высохло. Между волчьих лап стояла глиняная бутыль, украшенная орнаментом. Деревянная пробка была запечатана смолой.

Я обрадовался находке. Возможно мне даже удастся избежать наказания. Надо поспешить в замок и взять бутыль с собой, как доказательство. Здесь явно было какое-то святилище прусских язычников. Может поблизости зарыт клад? Я схватил бутыль и направился к выходу. Говорят торопливость не к добру. Я в этом убедился сам. Споткнулся и растянулся на земляном полу, усеянном камнями. Бутыль разбилась, осколки впились в ладони. Густая темная жидкость со странным запахом разлилась и смешалась с кровью из ран. Резкая боль заставила застонать. Свеча погасла.

Несколько минут мне понадобилось, чтобы прийти в себя. Глаза привыкли к темноте и я увидел, как вдали слегка забрезжил свет. Я поднялся и побрел на выход. Дальнейшее мне стало безразлично. Я вернулся в замок, проскользнул в свою комнату, стараясь никому не попадаться на глаза. К счастью все были заняты гостями. Сын бургомистра Фридланда приехал свататься к Лизхен. Я успел снять грязную одежду, промыть раны и ... упасть в обморок.

Пришел в себя я только через три дня. Раны на руках воспалились, сильный жар сжигал тело. Приезжал лекарь из Инстербурга и пустил мне кровь. Состояние мое продолжало оставаться тяжелым. Наш падре совершил надо мной таинство соборования ... так, на всякий случай. Чтобы я не умер вдруг и не предстал перед господом без соответствующих приготовлений.

Две недели я был между жизнь и смертью. Организм боролся со странной напастью, но перевеса в сторону выздоровления не было. Матушкино лицо опухло от слез, отец молча страдал, видя как уходит из жизни любимый сын, единственный наследник и продолжатель рыцарского рода. Родители много молились о моем выздоровлении, можно сказать, не вставали с колен. Если их не было рядом со мной, значит они были в часовне вместе с падре. Надоедали господу молитвами.

Так продолжалось до тех пор, пока кто-то не привел из селения старого прусса. Надо сказать, что наши крестьяне все были пруссами, принявшими истинную веру. Молва о болезни сына хозяина замка уже облетела окресности. Люди судачили о том, что молодой Вилли полез куда не следует, потревожил древних духов и теперь ему не миновать расплаты.

Родители, измученные горем, пробовали все лекарства подряд, лишь бы помогло. Поэтому, когда старый прусс сказал, что надо зарезать овцу и напоить больного теплой кровью животного, не удивились и не возмутились еретическим методом лечения, а просто сделали так, как сказал старик. И это помогло. Я пошел на поправку. Раны затянулись, жар спал. Я был очень худым и слабым после болезни. Поэтому меня еще несколько раз поили кровью животных. Оказалось, что помогает любая кровь, лишь бы была свежая, а еще ... сырое мясо. Мясо я однажды добыл на замковой кухне, когда начал вставать и потихоньку перемещаться по дому. Зашел с честным намерением выпросить у Ханны горячую булочку. Но войдя в безлюдную кухню вместо булочки сцапал кусок сырой телятины и сбежал, пока никто не видит. Я сидел на темной лестнице форбурга и рвал зубами сочное мясо. Такого удовольствия от еды я не получал ни разу в жизни.

Приближалось июльское полнолуние. Все чаще по ночам выли волки. В те годы в окрестных лесах было много волков, но летом они обычно не выли. Да и с чего бы им выть. Леса полны дичи, ни голод, ни холод им не грозит. Тем не менее, чем круглее становилась луна, тем громче из леса слышался волчий вой. Я чувствовал странное томление. Все мое существо ожидало какого-то важного события, которое перевернет мою жизнь.

Около полуночи мне стало невмочь находиться в четырех стенах, захотелось простора, ветра, прохлады летней ночи. Я выскользнул из своей комнаты и вскоре оказался сидящим на траве под крепостной стеной. Внизу был ров, наполненный водой, справа катила свои воды Алле. Я смотрел на яркую полную луну, освещавшую все вокруг. В лесу раздался волчий вой. К одинокому голосу зверя присоединились другие, и вскоре мощный устрашающий звук наполнил округу. Я оторвался от созерцания луны и посмотрел на другой берег рва. Недалеко от меня добрая сотня волков выла, задрав головы к небу. Вдруг они замолкли, как по команде, и все посмотрели на меня, как будто чего-то ждали. Я не понял, как это произошло, но ясно, что помимо моей воли. Мое горло сжалось и из груди вырвался ужасающий вой. Это был низкий, мощный звук, наполненный угрозой и болью. Мой разум на мгновение померк, когда я пришел в себя, то был на четырех лапах и покрыт шерстью.

В нос ударили сильные опьяняющие запахи, множество звуков ворвалось в треугольные, заросшие шерстью уши, и мир преобразился. Сердце мощными толчками гнало горячую кровь по могучему телу. Сила играла и ударяла в голову. Я разогнался, длинным прыжком преодолел ров и побежал к моим братьям. Вместе мы углубились в лес. Волки бежали рядом со мной и я ловил их простые мысли "...наш главный... он с нами... мы теперь сильны и никогда не будем голодать..."

Я пришел в себя перед рассветом. Небо начало светлеть, и на его фоне я увидел невдалеке стены Гросс Вонсдорфа. У меня было время незаметно вернуться домой. Я подобрал обрывки своей одежды, кое-как нацепил их на обнаженное тело и прокрался в свою комнату.

Сказать, что я был сильно удивлен происшедшими со мной событиями, было бы преувеличением. Интуиция говорила мне, что подобное должно произойти. И моя странная болезнь, и перемены во мне - все вело к этому. Я знал много легенд об оборотнях, о них постоянно толковали люди в селениях и прислуга в замке. Я решил, что смогу жить обычной жизнью и скрывать свою вторую сущность. Единственное, что настораживало - я не мог контролировать перевоплощение. Можно ли научиться этому? Я не знал.

* * *

После первого оборота я сильно изменился. Начал быстро расти, и через год выглядел на все восемнадцать. Зеркало показывало мне широкие плечи, крепкие руки, длинные сильные ноги. Никто из местных парней не мог одолеть меня в борьбе. Бегал я тоже быстрее всех. Окружающие не догадывались, что я показывал едва ли десятую часть своей силы. Я понимал, что вид бегуна, обгоняющего стрелу, может привести меня на костер. Двуручный меч моего деда теперь летал в моих руках, как тростинка, выписывая в воздухе намыслимые восьмерки и круги. Мой наставник по фехтованию был мной доволен, но иногда я ловил на себе его странный взгляд. Наверно я забывался в пылу учебного боя и показывал силу и скорость, какой обычные люди обладать не должны.

Девчонки первыми оценили мои успехи. Мне даже не надо было ловить их и зажимать в каком-нибудь углу. Молоденькие служанки, прибиравшие мою комнату, сами прыгали в мою постель. Я был довольно хорош собой. Мое правильное лицо, длинные темные волосы и яркие голубые глаза им очень нравились. К тому же я был веселым и приветливым парнем, что было редкостью среди баронских сыновей. Время шло, и я не задумывался о том, почему до сих пор ни один разгневанный отец не пришел в замок с зареванной дочерью требовать возмещения урона. А ведь я старался на совесть почти ежедневно. Мне было невдомек, что моя природа изменилась так, что обычная женщина не могла от меня понести. Мать моих детей должна была быть особенной. Я часто вспоминаю это счастливое время, когда был молод, силен и не знал, что ждет меня впереди.

В день моего шестнадцатилетия в замок съехались гости. Отец устроил пир в мою честь. Вскоре я должен был отбыть на службу и обучение к господину Инстербурга, и по истечении двух лет принять от него посвящение в рыцари. Будущее меня не пугало. Я отлично стрелял из охотничьего лука и арбалета, владел мечом, ездил верхом. Мне предстояло обучиться музыке и придворным танцам, изучить право и французский язык. В нашем замке не держали ловчих птиц, поэтому благородное искусство соколиной охоты мне предстояло изучить в замке нашего сюзерена.

Вот в связи с этим у меня были некоторые сомнения. Дело в том, что после того, как во мне проснулся волк, меня стали бояться все животные. Лошади испуганно косили глазами и шарахались от меня, даже те, на которых я ездил с детства. Я силой принуждал их к послушанию, но прежней дружбы и привязанности между нами не было. Меня это огорчало, ведь я так любил лошадей. Чего ожидать от ловчих птиц я не знал. Вдруг им вздумается напасть на меня и выклевать глаза.

И все-таки мне удалось вернуть расположение одной из лошадей. Однажды утром я взял из конюшни своего любимого гнедого. Едва я выехал из ворот замка и пересек подъемный мост Шиммель понес. Он мотал меня по всей округе, и только к полудню, убедившись в том, что сбросить меня невозможно, конь встал, как вкопанный, посреди бурелома, роняя хлопья пены и дрожа всем телом. Я спешился, превозмогая боль. Мое лицо и шея были расцарапаны ветвями деревьев, нос и разбитые губы кровоточили. Не выпуская поводьев осмотрел Шиммеля. Конь был цел за исключением глубокой царапины на боку, из которой текла кровь. Я смотрел на эту царапину, и вдруг, повинуясь неясному порыву, начал ее зализывать. Моя слюна и кровь смешивалась с кровью коня. Я сам не понимал, зачем это делаю. Вскоре кровь у коня перестала течь. Я повел его в поводу и сел верхом только когда он окончательно успокоился. На другой день я заглянул на конюшню и нашел там моего прежнего Шиммеля. Конь приветствовал меня радостным ржанием, дал себя погладить и съел хлеб, который я ему принес. Его царапина бесследно исчезла. Я думал, что Шиммель просто вновь признал во мне хозяина, и не подозревал, что причина всему - моя кровь.

Тем временем обстановка становилась все более тревожной. Участились набеги литвинов. Отряды врага забирались далеко вглубь прусских земель. Они вначале посылали небольшие группы разведчиков, а затем нападали большим отрядом. До нас доходили слухи о сожженных селениях и захвате замков. В связи с этим мой отъезд в Инстербург откладывался на неопределенное время.

В этот период своей жизни я был полностью поглощен освоением своей второй сущности. Или она была первой? Как бы то ни было, я научился перекидываться по своему желанию, независимо от фазы луны. Это оказалось просто. Нужно было только... завыть. Как только в глубине моего тела начиналась эта мощная вибрация сразу происходило перевоплощениее. Я научился перекидываться тихо, без волчьего воя. Надо было соблюдать тайну. Разоблачение грозило мне большими неприятностями. Я был бы немедленно убит, не взирая на высокое положение моего отца. Меня не тревожило то, что оборотни считались отродьем дьявола. Наверно я был недостаточно религиозен. Многие часы, проведенные за чтением священных книг и молитвой, оказались потраченными впустую. Мне было суждено стать тем, кем я теперь являлся. Остальное не имело значения.