Читаем Вокруг пальца онлайн бесплатно
Действующие лица:
Действие происходит на территории невидимого фронта.
— А, Джеймс, — бурчит шеф. Мое появление его ничуть не радует.
— Шеф, не хочется мне никуда, — говорю я с порога, намекая на то, что вчера вернулся из Парагвая, а позавчера из Венеции.
— А мне хочется? Думаешь, мне не надоело плести нити заговоров?
Мы закуриваем, глядя друг другу в глаза.
Шеф у меня замечательный. Какие бы катаклизмы не сотрясали наше управление, он неизменно спокоен, как лесной сугроб.
— Как у тебя в смысле прочных знаний по научному коммунизму? — спрашивает, наконец, шеф.
Я поднимаю и опускаю брови.
— Ясно, — укоризненно произносит шеф и достает из сейфа папку с грифом «суперсекретно». В папке, как водится, шифровки, донесения, фотографии.
— Сколько у меня будет времени? — тоскливо интересуюсь я.
— Три дня.
— Обижаете, шеф.
— Справишься. Мы что, зря тебе по ставке суперагента платим?
Вопрос риторический, поэтому я на него не отвечаю.
Честно говоря, давно мечтаю оставить грязную ниву разведки. Но пока на что-то надо вести буржуазный образ жизни, да и просто жить.
Выясняется: моя задача — установить истину в первой инстанции. То есть, узнать, что случилось с неким Джордано, нашим глубоко законсервированным резидентом, попавшим в сумасшедший дом русских.
— Может, и необязательно посылать тебя, но Фрэнк в тюрьме, — без тени смущения оправдывается шеф. — Представляешь, его выдали шнурки на ботинках!.. Приехал, дурак, в страну, где должен был осесть, со шнурками, завязанными бантиком. А тамошние мужики имеют обычай завязывать их морским узлом. Ну и… нашелся бдительный чистильщик обуви, который на эти шнурки обратил внимание. А ведь сколько раз я его предупреждал: не покупай ботинки со шнурками…
Мы встаем и секундой молчания чтим память Фрэнка.
Вечером я покидаю Центр с головной болью от консультаций наших советологов.
Спешу сесть в машину, в свой в меру приметный «Форд», но слух о моей новой шабашке, как всегда, опережает. Терпеть не могу слухи и сплетни!
— Опять к русским, Джеймс?! — заискивающе кричит через дорогу знакомый негр-киоскер, трудящийся на корейскую разведку.
Но не так-то просто получить от меня несанкционированный Центром ответ. Не проронив ни слова, я открываю дверцу машины и, подождав, пока она взлетает в воздух, сажусь в запасную. Я всегда езжу на двух машинах сразу.
Дома я ужинаю, достаю мешок. Вытряхнув пыль, укладываю в него зубочистку, джинсы, жевательную резинку, туалетную бумагу.
А с первыми петухами, если можно так выразиться про наш утренний смог, дежурный техник диверсионного отдела привозит старый унитаз с искусно нарисованными трещинами и пятнами.
Мэри с детьми на Багамах, теща на Таити, и на этот раз меня никто не провожает.
Часа через два мягкого автобусного покачивания и ходьбы по пересеченной местности я останавливаюсь у ржавого забора, ограждающего лагерь социализма от внешнего мира. Скрытно перебрасываю мешок с вещами, выкуриваю последнюю сигару на родной капиталистической земле и перебираюсь сам.
Внизу меня встречает первое непредвиденное обстоятельство: я не нахожу мешка.
Но так как настоящий профессионал всегда готов к незапланированным случайностям, то. я не расстраиваюсь, а выхожу на тропинку, сплошь усеянную окурками, шелухой от семечек и еще бог знает чем.
За первым же поворотом мне встречается прилично бритый мужик с авоськой.
— Слушай, друг, — говорит мужик. — Я по этой тропинке на Даунинг-стрит выйду?
— Это в Лондоне, — укоризненно говорю я.
— Да ну! — удивляется мужик. — А мне бабы сказали, прямо идти.
— До забора прямо, там налево.
— Ясненько, — улыбается мужик. — Вообще-то, я мир посмотреть пошел. Тоска. А ты к нам с какой целью?
— С разведывательно-подрывной.
— Но! — не верит он.
Я показываю ему справку из Лэнгли.
— Первый раз живого шпиона вижу, — удовлетворенно говорит мужик. — Не страшно?
— Привык, — успокаиваю его я. — Мусорят-то ваши? Или наши следы заметают?
— Наши! Наши! — радуется мужик. — Но ты не сомневайся, народ у нас душевный. Нигде в мире больше такого народа нету, токо у нас…
В последнем я все же сильно сомневаюсь, но молчу. Дураку ясно, что самый лучший в мире народ — американцы.
Через час я украдкой вхожу в город М., покрытый лозунгами, как больной — сыпью, отыскиваю нужный мне оборонный объект и, предъявив фальшивый пропуск, оказываюсь на его территории.
Вскоре я уже шагаю по стружке мимо работающих станков и валяющейся в лужах воды ржавой оснастки, окруженный непривычными моему шпионскому уху звуками: гулом, ревом, шипением, визгом, скрежетом и крепкими выражениями.
Курилку, этот центр местной информации, я нахожу в конце цеха. Заведение представляет собой огороженную небольшим барьером скамейку, над которой красуется устрашающе черная надпись: «Не курить!». Рядом с ней висит потрепанный жизнью плакат с превращающимся в змею окурком и заботливым предупреждением Минздрава о вреде курения.
Под всей этой агитацией добросовестно вредят своему здоровью сразу три человека. Двое в кирзовых сапогах и пьяном виде на одном конце скамьи, третий, в куртке мастера и трезвом состоянии, на другом.
Я подсаживаюсь к третьему и интересуюсь, где мне найти лучшего пропагандиста цеха товарища Лапко.
— Много их, — неохотно отзывается мастер, не поворачивая головы, — всех не упомнишь…
Кирзовые сапоги на другом конце скамьи Лапко также не знают. Не знают Лапко на участках и в диспетчерской, в кладовой и бензопромывке. Табельная оказывается закрытой, красный уголок пуст. Не остается ничего другого, как идти к руководству.
Дверь в кабинет начальника цеха открыта настежь. Из нее валит в коридор густой сигаретный туман.
Вхожу внутрь и, держась за косяк двери, чтобы не потеряться, кашляю.
— Вы к кому? — спрашивает туман.
— Из редакции, — вру я. — Хотелось бы написать положительный материал о пропагандисте Лапко.
— Это пожалуйста, — милостиво разрешает туман. — Правда, в данный момент он на картошке. В Одуванчиково.
— Как на картошке? — нагло удивляюсь я. — С каких это пор картошка стала важнее пропаганды?
— Нет, нет, — слегка теряется туман. — Товарищ Лапко направлен на уборку именно с целью пропаганды. Все-таки наше подсобное хозяйство…
Я ухожу, не дожидаясь, пока туман разойдется.
Служба службой, а дружба дружбой. После обеда звоню в местную контрразведку Максиму Исаевичу Тихову, Максу, моему лучшему другу в лагере социализма. Тем более, что вечерней электрички в колхоз, где находится Лапко, нет.
Макс сердится и радуется одновременно.
— Ты что, Джеймс! — шипит он. — Моя смена еще не окончилась. До пяти вечера мы враги, а ты… Где находишься?
Я даю Максу свои координаты, и вскоре он незаметно садится мне на хвост. Я вспоминаю, что тоже нахожусь при исполнении, и начинаю бесцельно бродить по городским улочкам, пытаясь оторваться от слежки. Но Макс следит толково, и я никак не могу от него избавиться.
Ровно в пять мой друг заканчивает свое грязное дело. Мы обнимаемся.
— Постоим в пивной? — предлагаю я.
— Что ты! — пугается Макс. — Там полно наших людей. К тому же все стойки прослушиваются.
И вот я снова на его конспиративной квартирке. Макс ставит на стол бутылку отменного самогона, кладет два огурца, приносит стаканы.
— Неужто прошло много лет, Джеймс? — вздыхает он.
— Представь себе, много, дружище.
— Где же ты побывал за это время, если не секрет?
— Раз десять в Японии, раз восемь в Швейцарии, раз пять во Франции и ФРГ. По два раза — в Греции, Испании. Португалии. Все остальное время не вылезал из вашей нечерноземной зоны…
— Небось скучал по Америке, Джеймс?
— Ничуть, Макс!
— А я когда хожу за кордон, дак от тоски по родине ночами вою. В Вашингтоне вашем едва не пристрелили: думали — койот! Галлюцинирую пейзажами родной области почем зря.
Голос Макса выдает истинное волнение.
— Налить еще? — спрашивает он.
— Черт его знает! — Вообще-то я пью только на службе.
Мы выпиваем за нашу трудную и опасную работу. Макс жалуется мне на свою судьбу и на свое начальство. А я ему на свою и на свое. Нам хорошо друг с другом.
Мы выпиваем за дружбу.
Я осматриваю комнатку. Ничего в ней не изменилось. Те же невыразительные обои, тот же старенький диван, те же потеки на потолке. На столе книжка. «Семнадцать мгновений весны», — читаю я.
— Ты увлекся природоведением?
— Джеймс! — обижается Макс. — Это любимая книга всего советского народа. Когда я иду на опасное дело, всегда беру ее с собой, чтоб не украли.
Я вспоминаю о своей пропаже. Макс слушает, качает головой.
— Может, в милицию позвонить?
Макс снисходительно улыбается, идет к телефону, набирает номер управления и приказывает капитану Андрюхину срочно собрать оперативников.
Через четверть часа наш «Жигуленок» останавливается у леса.
Обочина дороги заполнена толпой крепких парней с горячими сердцами, чистыми руками и холодными, как лед, головами. Макс предлагает капитану построить людей в три ряда и, когда это сделано, встает перед ними.
— Товарищи чекисты, — начинает он. — Сейчас перед вами будет поставлена дьявольски ответственная задача… Слушайте внимательно! Видите этот дремучий лес?.. Вчера в этом большом и непроходимом массиве у одного хорошего человека украли мешок с унитазом и другими личными вещами. Вы должны будете его найти…
— Человека? — спрашивает кто-то из чекистов.
— Унитаз.
— А человек-то нездешний?
— Ясное дело, не наш, — коротко отвечает Макс, поеживаясь от прохладного ветра. — Будете осматривать лес, прочесывая частой цепью. На грибы не отвлекаться… не курить… анекдотов не рассказывать… Обнюхивать каждый кустик, каждую травинку…
Чекисты украдкой мрачнеют.
— Может, не надо обнюхивать? — предлагаю я.
— Надо, Джеймс, надо, — сурово отвечает мой друг.
Домой мы возвращаемся в одиннадцатом часу. Макс идет в ванную, а я устраиваюсь на раскладушке. Ворочаюсь с боку на бок, пытаюсь уснуть. Отчего-то возникает смутное предчувствие беды.
В жизни разведчика интуиция играет особую роль. Шпион без интуиции — что едок без ложки. Вот почему я отправляюсь на поиски Макса. Тем более, что слышу какие-то подозрительные голоса.
— Не упирайся, ты все-таки наш, советский человек, чего от своих-то скрывать… Объясни, как он там тебя вербанул? — требует один.
— Я не понимаю, к чему вы это клоните? На что намекаете? — гундосит другой.
— Не притворяйся, советую рассказать обо всем честно.
— Мне нечего больше скрывать…
На краю раковины устало сидит генерал Серегин, превосходный логик, отменный интеллектуал, крайне опасный противник. В углу пристроилась стенографистка. Два кубоплечих, крутоголовых крепыша в штатском держат Макса за локти. На руках Макса наручники, под глазом синяк.
— Покажите-ка зубы, голубчик, — командует мне генерал, едва я появляюсь в ванной.
— Что?!
— Зубы.
Я повинуюсь.
— Американская стоматологическая школа, — удовлетворенно констатирует он. — Ни у кого из русских таких хороших зубов нет. Значит, агент ЦРУ. Нет?
— Да.
— Мы давно это подозревали.
— Вам угодно упрятать Макса в тюрьму?
— Нет. Сколько государственных секретов он успел выдать?
— Пока ни одного, — нагло вру я.
— Вы говорите правду?
— Абсолютную. Я порядочный человек и честный разведчик.
— Ладно, — угрожающе говорит генерал. — Все равно это ему не поможет.
Он поворачивается к помощникам.
— Все готово?
— Все чин чинарем, шеф, — усмехаются крепыши.
— Только без шума, — предупреждает генерал.
— Какой может быть шум, шеф?! Сначала ванна, потом река. Попробуй докажи, что сначала дома утонул…
В ванной и в самом деле все готово: ванна наполнена мутной водой, на змеевике висит рюкзак, в который, видимо, и засунут незагорелое тело моего друга.
— Снимите с него наручники, — приказывает генерал.
С Макса снимают наручники и необдуманно засовывают ему в рот кляп. У Макса сильный насморк после нашей поездки за город, так что утопить его с кляпом во рту будет мудрено.
— Топись, предатель, — говорит генерал, и Макс лезет в ванну.
— А ты выйди, — обращается генерал ко мне.
— Между прочим, я ценю вежливость, — бурчу я себе под нос, но выхожу.
Пока Макс топится, я успеваю позвонить в милицию, а та успевает приехать.
Входят трое: один в милицейской форме, двое с повязками. Милиционер изучает обстановку и, обращаясь к генералу, подзывает его властным жестом:
— А ну. подь сюда! Ты главарь банды?
— Мы не бандиты! — с пафосом возражает генерал.
— Тогда что все это значит?
Милиционер смотрит на голого Макса. Макс не смущается. Похоже, ему часто приходится стоять как бы обнаженным перед начальством.
— Репетиция самодеятельного народного театра, — коротко поясняет генерал. — У нас и справка есть.
Он торопливо достает из кармана мятую справку, робко протягивает ее милиционеру. Крепыши заботливо вынимают изо рта Макса кляп.
Милиционер вертит бумажку в руках и вопросительно смотрит на Макса.
— Да, у нас, кажется, действительно репетиция, — говорит Макс в нос.
— Так и быть! — пожимает плечами милиционер. — Но еще один ложный вызов, и вам несдобровать.
Он делает знак дружинникам и вместе с ними покидает нас.
— А ты скотина! — говорит мне генерал, задумчиво почесывая крепкую задницу. — Мы сообщим о твоем поведении в Лэнгли.
Генерал с помощниками уходит. Стенографистка задерживается.
— А ты что же, Сонечка? — спрашивает Макс, натягивая брюки.
Стенографистка опускает глаза.
— У меня, товарищ подполковник, боевое задание.
— А-а, — устало говорит Макс. — Тогда я покурю.
Он выходит на лестничную площадку. Мы с Соней остаемся наедине.
Соня не выпячивает свои богатые формы, но и не прячет их. Ей нечего выпячивать или прятать.
Наверное, нет на белом свете разведчика, которого бы не соблазняли в чужих краях.
Один мой знакомый болгарин, например, только и делал, что спал со всеми красотками, которых ему коварно подсовывали наши люди. Едва он пересекал государственную границу, как тут же оказывался в постели, из которой почти не выбирался на протяжении всей своей секретной командировки. А если и выбирался, то лишь для того, чтобы тут же попасть в другую, еще более широкую постель. Таким образом наши люди хотели лишить его сил.
Вообще, работа разведчиков лагеря социализма у нас на Западе крайне опасна. Того и гляди подцепишь дурную болезнь или СПИД.
Впрочем, болгарина наши люди тогда недооценили: он не только умудрился выполнить ответственное задание, но и наставил рога целой группе болгарских эмигрантов, не считая наших людей.
Что касается меня, то я, увы, ничего не могу с собой поделать. Интересы семьи у меня на первом месте, а жену я люблю больше ни к чему не обязывающих минутных удовольствий.
Поэтому Сонино ожидание никак не затрагивает мою гормональную систему.
Соня удивленно дергает меня за рукав и медленно гладит свое колено.
