Читаем Военная лирика онлайн бесплатно

«Он подумал не о себе, а о войне» — фраза из книги, завершающей трилогию Константина Симонова «Живые и мертвые», «Последнее лето». Суховатая, такая документальная, «справочная» фраза, но в ней — огромный смысл, целая жизнь нескольких советских поколений, политический, эстетический опыт людей, созревших на войне. «Не о себе, а о войне»… Так и пишет Симонов — даже в самых личных, самых интимных стихах военной поры, за которые много и совершенно напрасно упрекали поэта иные его современники. Бранили как раз за «интимность», не разглядев, какой характер эта сверхличная тема приобрела в стихах поэта.

Некогда молодой Маяковский запальчиво требовал: «Можно не писать о войне, но надо писать войною!» Поэт Симонов пишет «о войне» — и «войною». Пожалуй, хоть это и нуждается в расшифровке, точнее не скажешь о самой приметной черте лирики Симонова военных лет.

Константин Симонов — литератор, разнообразно одаренный, которому одинаково близки и лирика, и публицистика, и драматургия, и «малая», и «большая» проза. Достаточно многообразны и темы, и проблемы жизни, волнующие писателя. И все-таки трудно переоценить значение темы войны в его творчестве — темы, концентрирующей в себе такое большое человеческое содержание.

В своих биографических заметках, вступительных статьях к сборникам стихов поэт часто говорит о влиянии, которое оказало на него то обстоятельство, что вырос он в семье командира Красной Армии, в военных городках и командирских общежитиях. Избрав профессию журналиста, Константин Симонов не только в силу обстоятельств жизни, но и по призванию стал писателем военной темы. Военная тема была главной для Симонова и до войны и после войны. Гражданская война в Испании, «первые выстрелы», услышанные им летом 1939 года в Монголии, четыре года военно-корреспондентской работы на фронтах Великой Отечественной войны, события периода борьбы за освобождение Китая. Только что завершена трилогия «Живые и мертвые», но исчерпана ли тема, с которой так тесно связана вся жизнь писателя? Ни во всей современной литературе, ни в личной писательской биографии Симонова проблема нашего военно-патриотического опыта не может отодвинуться, стать второстепенной. Причины этого становятся особо ясными, когда конкретно и наглядно рассматривается такое своеобразное и в то же время типичное для духовной жизни советского народа в момент наиболее ответственного испытания его сил, воли и возможностей явление, как военная лирика К. Симонова. Истоки военной темы в лирике Симонова находятся в героической теме вообще, столь свойственной романтизму юности. Героизм поэтом понимается как верность своему жизненному назначению, бесстрашие риска во имя этого как непрерывное движение к большой цели, и не столь уж важно, сумеет ли человек в отведенной ему судьбой жизни достигнуть этой цели. Куда важнее неуклонность стремления к ней, мужественная собранность, подчиненность всех желаний и надежд главному содержанию жизни. В этом смысле важно всегда в таких случаях цитируемое «программное» стихотворение Симонова, открывающее наш сборник, — «Всю жизнь любил он рисовать войну». Написанное в 1939 году, оно дает как бы сжатое, концентрированное выражение этого представления о героизме: художник, не дописавший последнюю картину, врач, не довершивший последний опыт, летчик-испытатель, разбившийся при последнем полете. Не бывает последних дел, нет отдыха, нет покоя — есть жизнь-подвиг, непрерывное и напряженное стремление к большой цели, ради которой поступиться покоем и уютом даже не долг, а просто потребность сердца. Строгая рационалистичная экономность, даже недосказанность строк стихотворения — примета особенного симоновского стиля, без украшений, деловитого, суховато-ясного:

Герой довоенной симоновской лирики — вот такой, без бытовой конкретности, своеобразно обобщенный концентрат героического, без сколько-нибудь определенной индивидуальности. Это характерно для таких, например, лирических «портретов», как стихотворения «Генерал», «Изгнанник», воссоздающие образы испанских республиканцев, — беглый стремительный очерк, со множеством фактических деталей и документальных свидетельств, в которых исчезают приметы личности и остается не человек, а легенда, притча о мужестве. Генерал Лукач — это писатель Матэ Залка — венгерский коммунист, погибший в бою за Испанскую республику. Он не закончил дела своей жизни — освобождения родины, к которой он шел через испанские поля сражений, он не может умереть — сражение продолжается:

Этот же мотив «дороги на родину» звучит в стихотворении «Изгнанник» и символизируется в виде лавровой ветки, привезенной в Лондон испанцу как приказ вернуться на родину и продолжать бой с фашизмом. Личность героя передается опосредованно — лишь через графически четкий перечень его действий. Позднее, в стихах 1941 года, в балладах «Секрет победы», «Презрение к смерти», «Сын артиллериста», сохранен тот же принцип обнаженного действия, без проникновения в сферу эмоций и переживаний героев. Правда, они, конечно, названы, но не более того. В практике сложилось мнение, что это издержки поэтического роста, так сказать, подготовительный этап в жизни поэта. Однако это скорее преднамеренный вызов «чувствительности», максималистский поиск главного в жизни, полемический выпад против существующих лирических канонов. Сделанный без достаточного умения и художественного опыта, выпад этот только и остался выпадом, но какое-то зерно своеобразного «симоновского» восприятия вечных поэтических проблем здесь уже было.

«Испанские» военные мотивы сменяются «монгольскими», а затем местом лирического действия становятся безбрежные поля сражений Великой Отечественной войны. Лирика военных лет имеет в творчестве Симонова три плана решений образа. Прежде всего, это общая картина войны, ее дух, ее типичные эмоциональные состояния, размах событий, уроки войны. Затем это человек на войне — характер и стиль поведения. И конечно — это внутренний мир воюющего человека, его солдатский долг, патриотизм и верность, его духовное развитие и личные чувства. Можно, пожалуй, сказать, что, оставаясь лириком, поэт в пределах лирических жанров постепенно набирает эпическую силу, свойственную эпосу широту обзора.

Стихотворение, посвященное Алексею Суркову, — «Ты помнишь, Алеша, дороги Смоленщины» стало в советской поэзии своеобразной классикой военной темы. Здесь картины горя и разорения, принесенных врагами на нашу землю, реалистические детали старого русского быта не являются самодовлеющими. Основной образ — обостренное поэтическое восприятие всего родного, русского, обретенное на войне глубокое понимание своей связи с родной землей:

Эта мысль порождает великое чувство ответственности перед Родиной, нерасторжимости уз, навсегда связующих человека с ней.

С этой темой естественно перекликается стихотворение, написанное уже в 1942 году, — «Безыменное поле» — о позоре и муке отступления, о том, как уходят на восток мертвые солдаты былых времен, покидая места своих побед, — Полтаву, Измаил, Перемышль. В 1943 году — снова о том же, но в другом ключе — «Возвращение в город».

Главное в этих картинах войны — люди России, увиденные глазами горя, земля, которую нельзя отдать врагу. Девочка, заблудившаяся в огне войны («Через двадцать лет»), слепой гармонист («Слепец»), маленький мальчик, поседевший от страха и горя («Майор привез мальчишку на лафете»), — вот через какие человеческие судьбы возникает лицо войны.

Примечательно, что, говоря о человеке на войне, поэт редко сталкивает его лицом к лицу с врагом. В предлагаемый сборник включено только одно стихотворение такого рода — знаменитое «Убей его» («Если дорог тебе твой дом…»). Но и там излюбленный прием поэта берет верх: он говорит о том, как невозможно отдавать врагу «дом, где жил ты, жену и мать, все, что Родиной мы зовем», и что произойдет с этим сердечным человеческим достоянием, если солдат струсит, отступит, а самый образ врага условен, выражен через действие только — важно лишь отношение к нему. Симонова-лирика интересует лишь человек «нашей стороны», его психология в бою: ожидание сигнала броситься в атаку, когда кажется, что не хватит сил подняться под огнем, и вот он, сигнал:

(«Атака»)

Или стихотворение «Пехотинец»:

Поэт не видит поэтического в натуралистических мелочах, что часто в лирике военных лет у многих поэтов заслоняло существенное. Если деталь фронтового быта — то обязательно символ, в котором содержится многое, например фляга убитого солдата, из которой отпивают глоток, а потом зарывают вместе с хозяином:

(«Фляга»)

Война для поэта — непрерывное движение, образ дороги, ощущение временности привала, постоянный «суровый непокой».

Солдатские мысли о Родине проходят тот путь, который Добролюбов называл некогда путем патриотического сознания: от клочка земли, «где нам посчастливилось родиться», до представления о величии страны:

(«Родина»)

И снова — к безыменному клочку родной земли:

(«Безыменное поле»)

Один из героев трилогии «Живые и мертвые» генерал Кузьмич дал удивительно емкую и выразительную формулу: «Война — это ускоренная жизнь, и больше ничего». Стоит вдуматься в эту необычную мысль. Да, жизнь на войне «ускорена», она может оборваться каждую минуту. Но речь идет не об ускорении смерти, а о жизни — о том, что она теперь идет убыстренным темпом, надо успеть сделать в твоей новой жизни все, что тебе предназначено. И непременно остаться человеком, верным себе, своему идеалу, своей вере:

В книге «С тобой и без тебя» стихи разные. Есть и такие, которые порождены минутами тоски и даже отчаянья, сомнением в верности любимой женщины. В сборнике «Военная лирика» таких стихов нет: выбраны для него лишь те, которые написаны «войною», то есть такие, где на весах войны взвешены и любовь, и ревность, и верность.

Стихотворение «Жди меня» прославило навсегда имя автора именно потому, что в нем с большой силой прозвучала мысль о величии истинной любви, той самой, что «горами движет», а главное — о великом гуманизме справедливой войны, ведущейся во имя высоких человеческих целей. «Духоподъемность» советской поэзии сказывается всегда вот в таких необычных поэтических озарениях, где автору удается выразить дух своего времени. Поэт ничего не меняет при переизданиях стихотворения — как вылилось некогда, так и живет! А ведь при желании (и желающих было немало!) можно найти в нем всякие стилистические неточности. Но, наверное, не стоит искать. На весах и войны, и мира достоинства этих стихов явно перевешивают недостатки.

«Нехитрый рай» слабодушных, которым достаточно имитации чувств, отвергнут поэтом:

(«На час запомнив имена…»)

Близость с далекой любимой ощущается верней в минуты особой опасности, в часы самой черной фронтовой работы, — в сжатом концентрированном ощущении живой жизни, в которой каждый миг может стать последним: