Читаем Вода ниоткуда онлайн бесплатно
Вода, что падает на вас ниоткуда, когда вы лжёте — самая обычная, разве что очень чистая. Факт. Несколько недель назад, когда всё началось, я проверил сам. Все на Земле проверили. По крайней мере, все те, кто не чужд технике безопасности. Не стоит безосновательно полагать, что любая прозрачная жидкость — вода. Произнесите «Я всегда документирую эксперименты по мере их проведения», — и пусть не ведро, но уж пробирка для анализов наберётся. О чём лгать, неважно. Жидкость всякий раз оказывается чистейшей дистиллированной водой.
Произнесите «Это высказывание ложно» или что-либо столь же парадоксальное, и накатит такая тревога, такое яркое предчувствие беды, что большинство людей, не пройдёт и пяти секунд, выпалят что-нибудь очевидно и явно ложное — либо столь же правдивое. Неудивительно, что эта забава — продержаться как можно дольше — самый писк среди подвыпивших студентов и настоящих мужиков, рвущих себе зубы без наркоза. Психологи выяснили, что чем дольше ждёшь, тем более заведомая ложь или правда нужны, чтобы обрести успокоение.
Ну же, Гас, сдавайся! Он терпит уже минуту. Он не пьян и не студент. Его взмокшая от пота рубашка льнёт к телу, которому позавидовал бы любой качок с обложки глянцевого журнала. Колени зафиксированы, под туго натянувшимися джинсами вздуваются бёдра. Он гримасничает, будто на его глазах молотком убивают котят. Глупая игра. Надеюсь, через неделю-другую мода пройдёт.
Не знаю, зачем на этот раз он попросил меня присутствовать, и не знаю, зачем я согласился. Смотреть, как он страдает, всё равно что самому умирать под ударами молотка. Ладно, раз Гас просит… Мне положено болеть за него, кричать «держись», но я хочу одного: чтобы это кончилось. Как ему больно, это просто невыносимо.
— Мэт, я люблю тебя!
Его улыбка ослепительна. Он валит меня на диван и жадно целует, и поначалу я отвечаю.
Вода на него не падает, больше того — весь пот испаряется. Рубашка сухая и тёплая. Ниоткуда прилетает лёгкий весенний ветерок. Гас пахнет цветами и озоном. Мне не по себе. Лучше б его окатило как из ведра: это я бы понял. Мне стало бы грустно, но я бы понял.
Он уже расстегнул мои джинсы, и тут в голове щёлкает. Он больше похож на греческого бога, чем на человека. Он способен на такой детальный анализ трудов Сократа, что у меня отвисает челюсть. Но дело не в этом, а в том, что слова «Мэт, я люблю тебя» не только избавили его от тревоги — после них исчезла и вода.
Такой эффект дают фундаментальные законы физики. Такой эффект дают глубокие математические теоремы. «Мэт, я люблю тебя» не является сильным утверждением, верным везде и всегда. Кроме, очевидно, тех случаев, когда это говорит Гас.
— Постой.
Я отстраняюсь, опираюсь руками. Сажусь.
Гас останавливается сразу. Он отодвинулся раньше, чем мои ладони коснулись диванных подушек. Он поднимает на меня глаза. И это тот человек, который минуту назад забавы ради терпел душераздирающую боль, рискуя сойти с ума. Как ему удаётся выглядеть таким ранимым?
О, он умеет не подавать вида. Лицо каменное, рот — суровая прямая линия. В умении делать покерфейс ему нет равных. Но на дне стальных голубых глаз я вижу страх, которого не было там даже тогда, когда его раздирало на части парадоксом.
Пусть лучше ему будет больно сейчас. Хотя он боится, я почти уверен, что ему всё нипочём. Если тянуть, потом будет только больнее.
— Это было что-то с чем-то, Гас. — Давай же, скажи ему! — Я тебя не люблю. Не так сильно, как, судя по всему, любишь меня ты.
Вода, что падает на вас ниоткуда, обжигающе холодная. Я скольжу по дивану, но она следует за мной. Её так много, что холод пробирает до костей. Я бы крикнул: «Какого чёрта?!» — но вдохнуть значит утонуть. Гас хочет закрыть меня своим телом, но даже он не успевает. Я пытаюсь вытолкнуть его из-под ливня, но он мастер смешанных боевых искусств, а я нет. После первого потрясения держимся вместе. Поток длится несколько секунд, и вот мы оба насквозь мокрые, и он от хохота свалился с дивана и, сложившись пополам на мокром полу, бьётся, как выброшенная на берег рыба.
Я бы обиделся, но он радуется как дитя. Его смех — перезвон тяжёлых колоколов, гулкие вибрирующие раскаты, они пронизывают насквозь и от них всё в комнате дребезжит. Что это на его лице — слёзы или только вода ниоткуда?
Тело бьёт сильнейший озноб. Я хочу встать, однако ноги не слушаются. Вокруг хлюпают подушки, продолжая обдавать ледяными струями. А Гас даже не дрожит. Встав, он поднимает меня, прижимает к себе и нежно целует в лоб.
— Прости, Гас, я испортил твой диван.
Пол устилают резиновые тяжелоатлетические маты. Я всё подотру, вот только пройдёт окоченение.
Новый приступ хохота, на этот раз не столь истерический. Ласковые руки у меня на талии. Без них я рухнул бы где стою, уж это как пить дать.
— Ты только что сказал, что любишь меня — сказал единственным, думаю, доступным тебе способом, — и тебя заботит какой-то диван?
Услышь я это от кого другого, я захотел бы провалиться сквозь землю. Вот дурак. Он прав. Я ищу и не нахожу слова.
— Диван сам высохнет, — говорит Гас. — И потом, его подарил мне ты.
Кто же знал? Инженеры-биотехнологи зарабатывают больше, чем персональные тренеры — даже самые что ни на есть расквалифицированные. Вместо того, чтобы взять и поселиться с ним, я потихоньку обставлял его квартиру. А Гас терпеливо ждал, полагая, что когда она перестанет выглядеть плодом любви библиотеки и тренажёрного зала, я перееду сюда. От давнего предложения Гаса въехать ко мне я отказался: моя тесная студия его недостойна. Всё, на что она годится — запирать себя на ночь.
— Я должен прибрать за собой.
Я вырываюсь, и Гас сгребает меня в охапку, не давая упасть.
— Не парься. Всё хорошо.
Мокрую одежду мы оставляем в ванной и забираемся в постель, прижимаясь друг к другу под простынями. Он начинает дрожать, и только тут я понимаю, что ему тоже холодно. Мастер боевых искусств просто хорохорился. Глупо.
— Теперь, когда мы знаем о чувствах друг друга, — может, оформим наши отношения официально?
Голос на диво ровный, хоть зубы Гаса и стучат, как кастаньеты.
Я до боли хмурюсь. Он серьёзен. Как ни небрежно он это бросил, для него это важно.
— Ты рисковал сойти с ума только ради того, чтобы сделать мне предложение?
Честное слово, есть способы куда безопаснее.
— Нет, то была лишь тренировка. — Он не шутит. — Я не представляю жизни без тебя. Ты без меня — тоже. Ну как, «да»?
Воздух решил остаться сухим. А ведь Гас мог втиснуть всё это в один большой вопрос, чтобы не дать повода тому, кто (или что) поливает водичкой.
— Моя семья…
Не знаю, как начать. Он не разлюбит меня, но любить можно издалека.
— Они ведь обо мне знают?
Мысли он читает, что ли?
— Да…
Это не ложь, но и не совсем правда. Воздух ощутимо сыреет. Волоски у меня на руках встают дыбом, словно того и гляди грянет гроза. А я и после прошлой-то лжи ещё дрожу. Я разрываюсь на части между жестокой правдой, узнав которую, Гас потеряет ко мне всякое уважение, и откровенной ложью, сулящей смерть от гипотермии. Боль, что грызёт мою душу, растёт и ширится. Она выворачивает меня, выжимая саму жизнь. Я кривлю губы в пародии на улыбку.
— Мэт, ты не на приёме у стоматолога. Не тяни. Говори всё как есть, не бойся.
Я делаю глубокий вдох. От правды бросает в жар, словно я в объятиях Гаса зимней ночью и мы последние люди на Земле. Немудрено, что головастые ребята держатся середины между правдой и ложью. Но как я ни разучивал эту речь, — а я репетировал её в голове месяцами, — это не помогает. Слова льются сплошным потоком, и я сам едва разбираю, что говорю.
— В мандаринском китайском местоимения третьего лица не изменяются по родам. Кроме как на письме, и это относительно недавнее изобретение, а звучат они одинаково, и вообще, никто никогда не использует женский и средний рода. Слова для обозначения «парня» или «девушки» есть, но я всегда называл тебя «(Китайская речь)». Это значит «любовь моя», «моя половина». И я не называл тебя по имени. В этом нет ничего необычного. Имена — для друзей и знакомых. Для членов семьи есть родовые названия, и…
«Неужели я вот так взял и сказал ему, что для моих родителей он — моя половина?»
— Погоди-постой. Ты говоришь обо мне с родителями так, будто мы всё равно что женаты? — берёт меня Гас на прицел интеллекта.
— Да.
Моё сердце хочет выпрыгнуть из груди. Окружающий мир качается. Я у края обрыва.
— Но моего имени они не знают, как и того, что я мужчина.
— Да.
Выпущенная пуля пробила сердце, и я разбиваюсь о скалы.
— Хм. — Лицо Гаса, на котором написано «разберёмся», каменеет. Ужасно, ужасно. Он придвигается ближе и обнимает меня так, будто его объятия скроены по моей, и только моей мерке. — Мы не можем пожениться, пока ты не готов посвятить в свой секрет семью. Я буду ждать сколько потребуется.
Его холодная, мокрая кожа высыхает, вот она уже дышит теплом. Каждая фраза — утверждение, истинность каждой очевидна. Никаких скользких слов, никаких оговорок. Вместо воды, однако, Гас сочится разочарованием. Обычно улыбка его греет, и я в ней таю. Сейчас у него на лице её дешёвая копия. Сознаваться в том, что уязвлён, он склонен не больше, чем использовать наркоз.
Это на него не похоже. А я-то был готов к спору. Ну, я ведь должен был открыться семье десять лет назад. Если они ни о чём не подозревают, то только потому, что отец женился на маме в ещё более зрелом возрасте. Вместо спора мы с Гасом ведём себя так, словно я не отказал ему только что — пусть и между строк.
Гас говорит о «Войнах Юстиниана» Прокопия: недавно он прочёл четвёртый том греческого оригинала. Я говорю о стволовых клетках и генном сплайсинге. Как будто сегодня — абсолютно рядовой вечер, и мы просто рассказываем друг другу, как провели день. Руки и тон Гаса словно спрашивают, интересно ли мне, хотя он мне интересен всегда. Мне всё ещё холодно, и он накрывает меня своим горячим теперь телом. Задумчивая улыбка, нежность, с которой он меня обнимает, тычется губами в шею, — они должны убедить меня, что между нами всё хорошо, что он желает меня так же сильно, как я его. Он не агрессивен. Он не будет меня торопить.
— Давай на Рождество съездим к моей семье. Вдвоём. — Мой голос звучит неожиданно громко. — Никаких религиозных обрядов — семейный междусобойчик, подарки племянницам, типа того. Когда я и сестра переросли рождественские подарки, мы перестали праздновать, но потом у неё появились дети, и мы снова начали. В этом году я хотел пропустить, — с этой падающей водой сойдёшь с ума, — но…
Я думал, он обрадуется сильнее.
— Подожди. — Лёжа на боку, он приобнимает меня одной рукой. — Ты уверен? Если надо, я могу ждать годы.
— Я и так уже долго тяну резину. Сейчас я готов как никогда.
Если Гас поймёт, что я открываюсь семье ради него, он, вероятно, откажется чисто из принципа. Не знаю, смогу ли я признаться родителям, если приеду с ним, но без него уж точно не выйдет.
Всё, что я хочу — лежать в его объятиях, и он это чувствует. Презервативы остаются в ящике. И вот Гас спит, а я прислушиваюсь к тихому ритму его дыхания. У моих родителей один сын. Они скажут что-нибудь вроде «Ты в ответе за продолжение фамилии, поскольку твоя сестра, выйдя замуж, станет частью семьи мужа». Мысль об этом пугала меня даже прежде, чем я открылся самому себе.
*
Мы отряхаем с себя снег: предрождественская метель. Семья собирается в атриуме особняка моей сестры. Под высоким сводчатым потолком хватает места для плавной дуги лестницы и праздничной ёлки, рядом с которой Гас кажется гномом, на изгибе балюстрады. Украшения, блёстки, мишура. Плющ с остролистом. На потолке растянута копия микеланджеловского «Сотворения Адама». Мы во владениях викторианского Рождества. Здесь нет полумер.
Когда семья видит, что мой спутник — мужчина, их разочарование осязаемо. Словно все эти взрослые люди — ровесники моих племянниц, вдруг узнавшие, что Санта-Клауса не существует. Мама спрашивает, не голодны ли мы. Если верить учебникам, это вежливое приветствие, но у мамы слова значат то, что значат. Если скажу ей, что не голоден, она ответит: «(Китайская речь)». (Даже если ты не голоден, тебе надо поесть.) Должно быть, это правда: вода никогда не падает. К счастью, сегодня со мной Гас, и он уводит разговор на другие рельсы, избавляя меня от необходимости обедать дважды.
Я знакомлю Гаса с родителями, сестрой Мишель, её мужем Кевином, их детьми, Тифани и Эмбер, — и, вот сюрприз, родителями Кевина. Когда я организовываю синхронный перевод, меня посещает ужасная мысль. Каждый, кто в комнате, говорит хотя бы на двух языках, но нет языка, на котором говорили бы все. Гас, кроме английского, говорит только на мёртвых языках. Родители Кевина говорят на кантонском и мандарине, но не знают английского. Моим родителям английский не нужен с тех пор, как они вышли на пенсию, — да они и раньше спикали с грехом пополам. Я притащил Гаса в дом, где он и половина людей не поймут друг друга. Хочу побиться головой о перила, но это могут не так понять, и я держусь.
Гас, присев на корточки, заговорил с моими племянницами, и те уже его не боятся, играют с ним. Похоже, все малявки тянутся к внушительным шкафам. Племянницы ведут Гаса в гостиную. Я иду было следом, но набегает сестра и загоняет в свой кабинет.
— Как ты посмел?! — Она захлопывает за собой дверь, и мне приходится напомнить себе, что теперь я здоровей и меня так легко не отдубасишь. — Хочешь угробить маму с папой?!
Ну вот, всё оказалось проще, чем я думал. Мне не придётся ей сообщать, она знает. А ещё я побил свой рекорд. Обычно на то, чтобы её разозлить, уходит целый день. В таком темпе к восходу солнца я буду уже в мотеле, — после того, как она меня выгонит. В каждый свой приезд я бронирую комнату. Сестра страшно обижается, если я не заеду сначала к ней.
— Нет.
В идеале мама и папа примут меня таким, какой я есть. Это возможно.
— Хочу познакомить всех с мужчиной, на котором собираюсь жениться, — продолжаю я.
Не буду загадывать, но пока что на горизонте свадьба, поэтому воздух остаётся сухим. Сестра отвешивает мне пощёчину. Больно. Я дал бы сдачи, но сестра вышвырнет меня, а мне надо ещё открыться родителям.
— Мама с папой всегда смотрят сквозь пальцы на твой эгоизм, не так ли? Вот бы я вытворяла всё, что хочу. — Она стоит в дверном проёме. — И кому какое дело, что ты позоришь родителей перед (Китайская речь) и (Китайская речь)?
Сестра говорит вопросами. Вопросы и скользкие слова — и никакой тебе воды, что падает ниоткуда. Все эти нехитрые уловки донельзя очевидны.
— Я не знал, что будут родители твоего мужа.
