Читаем Внутренние новеллы онлайн бесплатно
ВНУТРЕННИЕ НОВЕЛЛЫ
Андрей Полонский. ПРО ЛИДОЛАНСКОГО
Все, наверное, слышали про секс без любви, использование чужого тела, я так не могу, и тому подобный школьный бред. Потом это все переместилось в какую-то другую плоскость. Грехи, сластолюбие, измены. Это для православных, конечно. У других я вообще не знаю как. Модные журналы, наверное, рекомендуют, не рекомендуют. Но главное в гондоне. И чтоб без всяких глупостей. Мое удовольствие – мое, а твое – твое. Множество таких утверждений, которые делают бессмысленными вообще все разговоры о сексе. Одна моя знакомая так и говорит: Зачем, говорит, об этом разговаривать. Этим, в лучшем случае, надо заниматься, а в худшем – забыть. Я с ней согласен, конечно. Но поговорить иногда тоже хочется. Особенно, когда вокруг только и речи, что секс всем надоел, даже продаваться перестал. Вроде бы задница почти голая, а сапожки не идут, хоть плачь. Ведь фотографу за сессию пол годового рекламного бюджета заплатили. Полный пролет и играет музыка. Никого не интересует, в общем. Не то, что перспектива превентивного ядерного удара. Ядерный превентивный – вот это по-настоящему здорово. Я бы так коктейль назвал, если б служил барменом. Но у меня другая профессия, попроще.
В общем, не хочу ебать вам мозг. Кто-то часто говорит: длительные отношения, проникновение во внутренний мир. Я тоже за длительные отношения. Однако бывало по-разному. Это теперь в клубах, на диванчиках, или вообще в сортире. В крайнем случае в соседний подъезд проводишь захмелевшую парочку. В ОГИ так пару раз случалось. Он на ногах не стоит, а она тебе благодарна. Или наоборот, ты не стоишь на ногах, и твоя подруга благодарна там кому-то, в тумане не разобрать. Ямщик, не гони. А ямщик и не гонит. Ямщик медленно и размеренно движется к гарантированному блаженству. Прямо по Маркузе, вместо отложенного удовлетворения.
Маркузе, в сущности, всегда был прав. У него, у Маркузе, существовала, наверное, уйма времени, чтоб быть правым, Жалко, что у меня такого количества времени нет. Я б тоже не прочь. А так всегда виноватым оказываешься. Вне зависимости от положения в комнате. Даже когда лежишь возле двери головой в угол и блюешь себе тихо, никого не трогаешь, все равно виноват. Сам убирать будешь, понял. Все равно ведь уберут, не дождутся, а чего тогда говорить? Зачем отрицательную энергию выпускать, спрашиваю? Вот лежу я тут, вспоминаю. Просплюсь, скажут, что играю в Быковски, А я не могу в него играть. Во-первых, хоть я уже и не первой свежести, но цвет лица у меня нормальный. И кожа тоже, никаких заболеваний. Даже пива я не пью, вот что. Так что, самая красивая девушка в городе, не подходи ко мне. Нам с тобой пока говорить не о чем.
Опять не о том я. Хотелось-то поговорить о сексе, а не о пьянке. Пьянка вообще ретроградная какая-то штука. Так же, как мак. Исповедь англичанина. Да сдох два века назад этот ваш англичан. Накурился опиума. Что ж это за черт побери такой неэкономный расход вещества. Зачем опиум – курить? С ним надо делать совершенно другие вещи. Люди курят траву, пишут о винте, покупают кокс. Вот если б я мог написать, где взять хороший кокс, это была бы суперпопулярная вещь. Меня, правда, быстро б взяли, да и их взяли бы, но такого искушения у меня даже нет. Я про кокс ничего не знаю. Говорят, правда, у Шурика на Мичуринском неплохой был полгода назад. Но это если вы в Москве живете. Я в Москве сейчас не живу. Я в другой город переехал. Скучная стала Москва, серьезная. Работа в православной семье, например, в мусульманском доме. А возле метро в парадняке – это скорей всего глубокое проникновение. По крайней мере затягивает. А то иначе зачем?
Хотя что это я? Проникновение – не проникновение. Я много знаю странных историй. О Золотареве, Михайлове, Котике. Но расскажу-ка я лучше о Лидоланском.
Лидоланский Павел хорошим был парнем, биологом. При чем тут его образование, кстати? А вот и имеет отношение к делу. Лидоланский то есть не был ни писателем там каким, художничком, даже филологом и философом не был. То есть такой человек, совсем не простой, конечно, но вполне себе с плотно прибитой крышей. Косяк, кстати, мог пробить. Но не то, чтоб слишком увлекался.
Дело было в начале 90-х, еще при СССР. Лидоланский года три как закончил университет и жили они с Машкой в Раменках, недалеко от речки. Это я к тому, что никакого недоеба у Лидоланского не существовало, Машка еще та оторва. Да и сам Паша не последний парень на деревне. Как-то мы с ним на одной вечеринке гуляли, так он с двумя подругами ушел, ни одна из них потом не жаловалась.
С Ирой он познакомился у Университета. Обычное дело, она в метро, он из метро. Лидоланскому сразу крышу снесли ее глаза. Сильные, другой в них свет. Он внимательно глянул, а она сразу к нему, плечо сжала: «Хочешь?» - спрашивает. Много чего было у Пашки, но такой резвости не случалось. Охуел немного. «Хочу, еще как», - говорит, а холодок такой пробежал, сам признавался. Я читал как-то у судебных психиатров об одном из способов девушке спастись от серийного насильника. Проявить недюжинную инициативу. Взять, как говорится, дело в руки. Большинство ублюдков не готовы к такому повороту событий. В ужасе убегают. Лидоланский, конечно, и близко насильником не был, но и стеснительным юношей тоже. Однако что-то его кольнуло, наверное в том же роде. «Хуй ли», - подумал он, - сейчас, сразу. Может кофе попить?»
Кофе попить, - это подругу не устраивало. У меня времени не так много, - сказала, как отрезала. Тебе что, знакомиться нужно? Хорошо, меня Ира зовут.
Ира так Ира.
У Лидоланского дома сидела Машка, ближайший приятель с пустой фатерой находился в Замоскворечье, но существовал еще один чердак. Мы его хорошо знали, - в одном из сталинских домов возле дальнего метровского выхода. Лучший вариант, если больше податься некуда. Когда-то там, в мансардах, хотели делать мастерские для художников, но руки не дошли. То ли перестройка, то ли еще что. Целый этаж под крышей стоял заброшенным. Мечта романтика. Местные парни тюфяки натащили, даже стулья и стол подняли. Свечи лежали постоянно, штук по двадцать. Даже подсвечник один бронзовый, век 19-ый, имелся. Студенты и подростки там траву курили, трахались. Винтом двигались иногда. Варщик, Коля, жил в соседнем подъезде. Ментов в то время эти вещи в упор не интересовали, пока никто не стукнул. Нашему месту везло. Квартал был приличный, университет да союз художников, ребята с понятием, вели себя тихо, чтоб не запалиться. И не палились до поры….
…Днем, в будние, там должно было быть пусто. Лидоланский с Иркой поднялись, и правда никого. Она в момент все с себя сбросила, его раздела, взяла в рот, - ну просто дух захватывает. Пашка говорил, что лучше никто, никогда, да и невозможно представить. Потом примостилась на какой-то приступочке, обвила его ногами, и понеслось. Кончает, и вдруг Лидоланский чувствует – стала холоднее льда. У него хуй съежился, холод пробрал, жуть. Ирка глядит на него, улыбается чуть, еще в полуобморочном состоянии, и говорит: Ты прости, - говорит, - у нас, у демониц, всегда так. И понемножку согреваться начинает.
Лидоланский в шоке, только и сумел выдохнуть: «Что ты несешь такое?»
А она: «Не везет мне все-таки, всегда такие пугливые попадаются».
«Ничего я не боюсь, - говорит Лидоланский, - а сам дрожит, - от холода, - как уверял потом. Ничего не боюсь, но не верю тебе, конечно. Какие на хуй демоницы?
Не веришь – не верь. Давай еще поебемся!
Ну покурили, отогрелись, перешутились еще пару раз, поебались – опять то же самое. Лидоланский спрашивает: «Что это у тебя, болезнь такая странная? Вроде все отлично, но в этом режиме мне никак с тобой не кончить».
Ничего страшного, - отвечает Ирка, - ты кончи раньше, только я вправду не человек.
А кто же?
Говорю тебе демоница, нам тоже трахаться хочется. И учиться. Я в университете учусь, на химфаке.
А я биолог, - только и нашелся, что сказать Пашка.
Биолог, - обрадовалась подруга, - тогда смотри. И распахнула грудь как занавеску.
Будь Лидоланский не Лидоланским, и 90-е годы не 90-ми годами, наверное, он упал бы в обморок. А может быть и вообще помер. Но в то десятилетие веселые и отвязные парни и вправду ко многому были готовы. К тому ж видеомагнитофоны появились, кина американского все насмотрелись. «Охуеть», - только и сказал Пашка. В груди у Иры в тонкой сети труб и трубочек пульсировала вязкая темная жидкость. Роль сердца выполняла маленькая голова, довольно добродушная на вид. При каждой пульсации она кривила губы в усмешке.
А хочешь мозг посмотреть? – спросила Ира, запахивая грудь. Но Лидоланский не хотел. Куда больше ему хотелось казаться крутым и отважным.
Что я там не видел? – ответил он и поцеловал ее в губы.
Правильное решение, - одобрила Ира. - Ты вообще молодец. Таких у меня еще не было.
В общем, в тот день, довольные друг другом, они разошлись по своим делам. Лидоланский, в меру охуевший, думал, что больше они не увидятся. Всем рассказывал, никто не верил, смеялись. Но на удивление Ира много где еще появлялась. Один раз у Лидоланского дома, он пришел, она сидит, с Машкой разговаривает, как старая подруга. Улучила все-таки момент, утащила Пашку на лестницу и быстро трахнула на подоконнике. Вернулись, Машка «Улисса» читала, ничего не заметила.
Другой раз на нашей вечеринке, откуда взялась, никто не знает, но почти весь вечер провели они с Лидоланским в ванной. Люди не могли зайти руки помыть.
Наконец, к матери Лидоланского попала, типа аспиранткой. Матушка Лидоланского профессором биохимии служила, во Втором Меде…
В конце концов Пашке это надоело страшно. Он Ирку ненавидел, но как избавиться от нее, не знал. К самому этому холоду в конце траха так привык, что с другими девчонками все казалось ему пресным. А уж какие красавицы у него попадались, и опытные. Даже Машка говорить стала, что не хочет он ее так, как раньше, что-то разладилось у них во внутреннем мире. А уж если они не были пристрастны друг ко дружке, любви на свете вообще не существует…
В общем, сам ли Лидоланский решил или кто-то посоветовал ему, но поехал он в Псковские Печоры. Первый монах, которому он исповедовался, не поверил ему, говорит, вы, говорит, молодой человек, сами одержимы, надо вам, молодой человек, к отцу Василию, в Пюхтицы, это в Эстонии, тут поблизости, на отчитку. Зато второй, старец, поверил, и Лидоланский по его совету всю ночь простоял в храме перед богородичным образом Молительницы. Вернулся он в Москву какой-то другой, смущенный и нежный.
Он думал, что Ирка теперь исчезнет из его жизни со своим холодом и странными внутренностями - навсегда. Но не так все просто. Где-то через год встретил он ее у Ксюши, одной из студенток-химичек, которая жила там же, в Раменках. Даже трахнулись они на узком кухонном диванчике. Ирка сказала тогда, что все вроде нормально, но не так, как раньше, искра пропала. Поцеловала Лидоланского, хлопнула дверью, и больше в жизни его не появлялась.
Романцев рассказал мне недавно, что встречал ее в Берлине. Вышла из метро на Гогенцеллерн-аллее и взглянула на него остро. Этот взгляд, - говорит он, - обжигающий. За двадцать пять лет не изменилась она ни на йоту. Ни с кем не перепутаешь.
Вот вам и секс.
Андрей Филимонов. ЧОРТ СТОРИ
Костя был раздражен. Хуже того, он чувствовал, что ненавидит собственную жену всеми фибрами, или из чего там состоит его душа. Просто воротило с души, как жена распластывается на диване с планшетом, бессмысленно тыча пальцами в экран.
- Дура! – громко сказал Костя.
- Пошел на хер! – огрызнулась жена, продолжая играться.
И вот так всегда! Не интересуется она им, не понимает его. С другой стороны, зачем ему вообще сдалось понимание этой малосимпатичной гирлы, на которой он в каком-то помутнении рассудка женился полгода назад? Костя решил выйти на крыльцо, успокоиться, проветриться, покурить. А то от этих мыслей – зачем да почему - возникает такое чувство беспомощной запутанности, что хоть кричи.
На улице он сунул руку в карман и только тогда вспомнил, что не курит. Последнее время он нередко вот так получал откуда-то информацию о себе: не курит, занимается спортом, родился в Мытищах, работает в конторе, толкающей иномарки сомнительного происхождения.
Дул холодный осенний ветер. Сосны скрипели над головой. Было тоскливо. Костя махнул рукой и вернулся в дом. Возле входной двери висела на стене столитровая эмалированная бочка с проводами и шлангами – бойлер, снабжавший дом горячей водой. На нижней панели мигал красный огонек, сигнал сбоя в системе отопления. Это случалось каждые два-три дня. Батареи внезапно вырубались. Приходилось обесточивать дом, после чего бойлер некоторое время вел себя нормально. Но система явно требовала отладки. Костя уже не раз говорил об этом Саиду. Таджик все-таки. Значит, должен обслуживать дом. Ремонт, и все-такое. Однако Саид стопроцентно выбивался из образа трудового мигранта. Руками он умел делать еще меньше, чем Костя. То есть, совсем ничего.
- Саид! – крикнул Костя, заранее понимая безнадежность своего призыва. – Бездельник хренов!
- Чито тебе? – отозвался тот откуда-то со второго этажа.
- Когда починишь бак?
- Сколько говорить, я тебе чито, МЧС, да? – ответил голос с акцентом. – Я Дюшамбе философский кончал. Кант-шмант, Гегель-шмегель. Сам работай, в рот ибать!
Гнев, целый день копившийся в Костиной груди, требовал разрядки. Пружинистыми спортивными шагами Костя побежал вверх по лестнице, уверенный в том, что сегодня он наконец-то отпиздит наглую восточную рожу. Совершенно непонятно, с какой стати проживал в доме нахлебником плохо говорящий по-русски кандидат философских наук из Средней Азии.
На втором этаже Костя остановился и закашлялся. Из комнаты Миши, друга-буддиста, валил клубами вонючий конопляный дым. Миша практиковал недеяние, поэтому, в отличие от Саида, даже не читал книг. Только переворачивался с боку на бок на своем тюфяке, да еще изредка чистил огромный чилум, сделанный в виде головы Хайле Селассиа. Ни с кем в доме Миша не разговаривал. Костя не мог вспомнить, почему считает Мишу своим другом. К тому же, еще и буддистом. Но каждый раз, когда он вспоминал о существовании Миши, в голове возникали два слова: друг и буддист.
Гнев достиг высшей точки кипения. Сегодня Костя растопчет одного из этих двух бездельников. Оставалось только выбрать, куда повернуть – направо, в комнату Миши, или налево, к Саиду…
Внезапно Костины кулаки разжались. Как стыдно, подумал он. Нагрубил жене, накричал на философа, хотел учинить насилие над другом, который активно сочувствует всем живым существам на земле. Что это со мной происходит?
