Читаем Внук Бояна онлайн бесплатно

Сергей Розанов

Внук Бояна

Повесть

Приволжское книжное издательство

Саратов

1976

Юность витязя

Из рода Бояновых

Над степью звенит и звенит жавороночья песня. Небо в весенней голубизне, не видно ни одного облачка. Ковыльная равнина блестит на ветру сизоватыми переливами. Из долин льется пряный запах медоносных трав, смешанный с дыханием полынь-травы.

Голубые дали колышутся и плывут в блестящих волнах теплого, влажного воздуха. Иногда над ними вынырнут сказочные видения — многоярусные терема и сады, словно сотканные из цветного дыма. Покачаются заманчиво, и блестящие волны снова захлестнут их... Будто ничего и не было.

Степным наезженным шляхом идут гусляры. Тонут босые ноги в горячей пыли. Иногда звякнут струны гуслей за спиной деда Ромаша, когда он сослепу оступится в ямку. Тогда он протягивает руку вперед и нащупывает мешочек и спину мальчика-поводыря в жесткой холщовой рубахе.

— Внемли небу, внучек, высоким голосом подсказывает он, останавливаясь, слушая тишину и звучные жавороночьи трели. — Сколь дивные радости дарит маленькая пташка земле.- Голос твой так же нежен, чист и звонок. Будь подобен ей зовущей усладостью. Когда поешь, помни: человеку нужна утеха так же, как хлеб, как вода.

— Я всегда буду помогать людям жить в радости, — взволнованно отзывается мальчик. — Всегда буду петь про бои с половцами.

— Верю, внучек, круглым сиротой они тебя оставили. Вместе будем эти песни складывать. Тебя бог послал на счастье мне...

«Бог послал!...» Жил Юрко в вотчине отца — тысяцкого Боянова, что раскинулась вдоль речки Трубеж. Терем стоял высоко над рекой. Старая мамка души не чаяла в мальце. Дядька учил его с трех лет на коне скакать. Учил стрелять из лука, плавать, следы звериные познавать...

Однажды Юрко проснулся от страшных криков.

— Половцы!.. Поганые напали!

Зловещий багровый свет бился в раскрытых слюдяных окнах.

Мамка наскоро одела его, и они выбежали из сеней. Надворные постройки уже горели, вода в Трубеже отливала огненным блеском. А у ворот острожка звенели удары булата.

Мамка с мальчиком побежали к саду, что чернел под горой у самого берега. Там можно спастись на рыбачьих лодках. Из тьмы вынырнул половецкий батур, метнул стрелу в мамку.

— Беги к рыбакам... спасайся!— донесся ее стонущий хриплый шепот. И он кинулся под кручу в кусты терновника. Ободрал лицо, забиваясь все глубже, за вишенник, за яблони. Где-то здесь рыбацкие землянки, не сразу во тьме найдешь.

— Кто это? Мальчик? Юрко?!. Скажи, что на горе деется? Все туда ушли? Там булат звенит?..

Юрко увидел освещенного багровым небом седого старца. Глазницы его чернели пустотой. Мальчик узнал гусляра: он не раз певал в боярских хоромах. Испуганный, припал к его груди и зарыдал. Потом забылся на руках у старика. Так и просидели они до зари. А утром смотрят: над рекой только дымы струятся, и никого живых нет...

В полдень тихо в степи, лишь свистят суслики да байбаки. Путь гусляров лежит в Киев — стольный град. Все тело ноет от усталости. Оно привыкло к мягкой одежде, а тут жесткая рубаха и порты царапают спину и коленки, их будто жжет огнем. Упасть бы в траву и лежать до тех пор, пока отдохнут изломанные долгой ходьбой косточки.

Солнце калит, словно все небо в белом пожаре. Не хочется ни говорить, ни думать, губы запеклись, потрескались. Но старый Ромаш не любит молчать, если не говорит, то поет — так легче идти,— поет воскресные стихиры или богатырские песни калик перехожих. И Юрко тихо подпевает, дивясь словам. Сколько же знает старик — песням нет конца, и то грустные они, то с забавным напевом. Передохнет и скажет:

— Юрко, затверди словеса. И наперед помни: за ученого сто неучей дают, да и то не берут. Умного трудней найти, чем храброго.

— А я не все твои слова понимаю, — признался Юрко.

— Подрастешь — насбираешь мудрые слова в народе,— ответил дед Ромаш. — Наше время грозное, больших забот требует, великой мысли ищет... Простыми словами не скажешь... Все великое жаждет умного, яркого, звонкого слова. Твой дед Боян удивительно песни складывал — всех поражал песенным словом! Слова его были в блеске и душевности... Христиан он называл В новые люди. Слово «новые» — великое слово!

К вечеру гусляры располагались где-нибудь в стороне от путей - в балочке, у родника, смывали с обветренных лиц пот и пыль. Юрко с изумлением оглядывался; вчера ночевали в лесу, а ныне кругом ни деревца... Почему так? В лесу птицы пели — каждая на свой лад. А тут родничок журчит. Как шепчет... О чем? И откуда все это? Слушаешь, и самому петь хочется... Он подкладывал в голова армячок, ложился и напевал услышанное днем. Старый Ромаш с блаженной улыбкой приговаривал:

— Звонок твой голосок, звонче княжеского кубка. И памятная песнь: моя и уже не моя, напев добротнее и приятней. Твоя искусность украшать песню послана на радость людям Перуном или княжеским богом Иисусом. Кто их разберет — какой лучше! За тебя я готов верить в них обоих. Но душа тянется к Иисусу: он идет против зла, и у него много хороших слов, а слово — великий божий дар человеку. В слове — жизнь. На нем же и весь мир держится.

В памяти мальчика слова укладывались, как блестящая цепы потяни за одно слово — и зазвенит песня...

— Хорони слышанное в себе. В слове — красота человека. Все знания складываются из слов. А каждое слово — на свой цвет, по-своему звенит — радует, печалит или наводит глубокие думы. Слово возводит князей, оно разит и шеломит врага. За такое слово не жаль умереть. И я за смелое слово очи потерял...

Рассказывал дед Ромаш, как попал в плен к половцам, как мучили его... И остались на теле белые рубцы от ран, пустые впадины глаз да сердце, накаленное ненавистью к жестокому врагу. Вспоминал, как потом приютили его рыбаки в вотчине Бояновых. У Юрко вставали в памяти вечера на берегу Трубежа. Горит костер. Люди вокруг. У огня сидит дед Ромаш и поёт. То о реках медвяных, то о садах с виноградами. Но особенно по нраву мальчонке пришлись песни, зовущие в бой со степными разбойниками-половцами.

И теперь вот шли вместе старый да малый. Дорогой кафтанишко Юрко потрепался, заменили его холщовые жалкие рубища. Скинул он и остатки сапожков расшитых, босиком пошел. С каждым днем прошлое забывалось... Кругом все — неведомое. Рано утром — небо в красном огне, будто земля горит... Ночами — луна то пропадет, то проглянет светлой ниточкой. А потом раздуется, сияет, как раскаленная... И обо всем этом петь мальчику хочется!

Много-много повидал Юрко на Руси. Не обходили они ни одну деревушку, даже самую глухую, что таится вдали от дорог. Подойдут — крест стоит у околицы, берестяной короб у креста. Вставали на колени, отдавали земной поклон. Дед Ромаш доставал из сумы сухарей и клал в короб — божья дань!..

Как и шли путем-дорогой старокиевской,

Ко святым местам, ко святым крестам златоверхим,

Шли босые калики перехожие,

Божью городу поклонитися...

Юрко подхватывал песнь, а сам все кругом оглядывал да примечал. Помнилась сладкая жизнь в отеческом дому, потому теперь и лезло в глаза: как бедно народ живет! Коровенки бродят маленькие, тощие. На тыну порты рваные сушатся, все залатанные. Ребятишки бегают голые, неумытые, грызут сухари замусоленные да сухой творог или рыбу вяленую обсасывают. Все половцы сожгли!

Но душа у людей добрая. Кто подойдет к гуслярам — горбуху хлебушка подаст, низко поклонится. Из землянки выйдет стар-человек, вымолвит:

— Зайдите, страннички божьи, не побрезгуйте, отведайте, что бог послал.

Спускались по ступенькам в землянку, в нос шибал кислый, дымный дух. В ямине мрачно, стены черные, закопчённые, в крыше открыт дымный ход, и в нем далеко-далеко, как в колодце, голубое небо зрачком светит. Пусто в ямине, только на полу, на лубковой плетенке, в деревянном блюде квасок с накрошенной редькой и луком. Ложки самодельные разложены, куски хлеба наломаны, в горшке глиняном вареная пшеница, политая конопляным маслом.

Полюбил Юрко такую еду. Гости жуют не спеша, насыщаются. А хозяин, седой, волосатый, уже слово выведывает: все им ново, ничего-то они тут в глуши не слыхивали!

— Скажите, страннички, где вами хожено, что видано, что на земле русской деется?

Дед Ромаш любил рассказывать изумительное: про страны солнечные, где реки текут молочные, меж берегами кисельными, где люди полдня спят, полдня отдыхают. А заканчивал речь старый гусляр всегда бывальщиной.

На прощание старый Ромаш просил Юрко спеть людям свои песни новые, и Юрко не упрямился, охотно пел чистым, звонким голосом. Дед Ромаш начинал запевку и вдруг говорил:

— Складывай сам дальше, внучек, по своему разумению, складывай, что было и что было бы...

Юрко подхватывал песню, вкладывал свои слова, у старого гусляра текли слезы радости из пустых глазниц.

— Ты поешь лучше меня, — взволнованно шептал он юному поводырю.— Твоя песня услаждает и околдовывает. И я знаю теперь: да, ты — внук славного Бояна. Будто вижу и слышу его. Когда поешь ты, глаза твои далеки от земного, в них высокое торжество песни, как бывало у самого Бояна. Это он мне говаривал не раз: пусть не будет у певца на сердце одно, а на устах другое! Пойте правду! Не жалейте для правды себя...

Гусляры подошли к стенам города Чернигова — на большой осенний торг. Они шли по рыбным рядам, по чесночным, соляным, меж рядами возов: зерно всякое, мед и. воск, шкурки черного бобра, выдры, оленьи меха... Купцы на лотках продавали сарацинское пшено* (*рис) и урюк, зазывали смотреть заморские ткани Чубатые половецкие князья, в цветных халатах, важно восседал на степных скакунах. Их люди пригоняли на торг гурты низкорослых шерстистых коров, отары овец и коз, везли во вьюках дорогие меха.

У палаток киевских кустарей артельных стояли толпы зевак, любовались узорными изделиями. А рядом люди слушали сказочные чтения с расписных листов — сказания о бытии и походах в незнаемые земли. Монахи сновали меж людей, навязчиво прода-' вали вязаные шапки и чулки своего рукоделия.

Дед Ромаш и Юрко тоже собирали толпу своими песнями.

Когда Юрко запевал, вокруг все стихало, люди поднимались на цыпочки посмотреть: кто это так дивно поёт? Молча вслушивались в его песню до последнего слова, до последнего звука.

В толпе остановились два старца в черных монашеских рясах, слушали пение отрока, поднимали головы, тихо перешептывались, закрывая умиленно глаза.

— Небесный глас дарован чаду,— шепнул один.

— Отменный! — поддержал другой.— Достоин епископского хора.

— Да будет так, отче. Великое благозвучие привнесет он в служение господу. Пусть свершится сие! — и перекрестился.

Старцы подошли к седому Ромашу.

— Какому богу веруешь?

Ромаш растерялся от неожиданности.

И когда гусляр совершил крестное знамение, старцы сказали громче:

— По святому делу божью... следуй за нами, с отроком.

Шли они по узеньким улочкам города. Полуземлянки, мазанки будто вросли в землю. И вдруг — на просторе хоромы стоят. Юрко дивился красоте боярских теремов, узорчато изукрашенных. Как из тумана, выплывали воспоминания: когда-то и он жил в таких светлых палатах. А теперь и землянки своей нет, и он идет в рваной холщовой рубахе, а рядом — монахи в нелатаных рясах. А дед Ромаш, такой гордый перед врагами — половцами, послушно ществует за этими старцами неведомо зачем.

Привели их к высоченной церкви и сдали регенту — монаху со строгим, седобородым лицом. Выслушал он пение отрока, и лицо его сразу стало добрым, будто родным. У старого Ромаша потекли слезы: жалко расставаться со своим любимым поводырем. Но регент так ласково заговорил с дедом, советовал послушаться, обещал не разлучать с внучком. Старый гусляр все ниже клонил голову и наконец махнул рукой:

— Как ни мила сердцу воля, а ради милого внучка и сердце скуешь.

Нарядили и старого и малого в груботканые черные полукафтанья, и пошла жизнь их на новый лад.

Соборный хор огромен, складно и напевно поют, со всех окраин съезжаются люди на епископское служение. В соборе полно люду — яблоку негде упасть. И как только затихал хор и одинокий голос Юрко врывался в торжественную тишину» звеня меж высокими стенами, поднимали люди Головы, взгляды всех устремлялись к правому клиросу, в глазах вспыхивала радость. Юрко не раз слышал позади себя восторженный шепот:

—Неслыханно дивный голос, ангельский... И впрямь — внук Бояна...

На первой же службе епископ Черниговский Порфирий удивился пению Юрко й пожелал взглянуть на голосистого отрока.

— Чей ты?— спросил тихо, а глаза черные, жгучие и такие страшные, что у паренька язык словно отнялся. Заробел перед пронизывающим суровым взглядом. Брови черные нависли лохмами, бородища длинная и широкая, а на голове целая копнз всклочена, ни дать ни взять — леший!

— Так чей же ты? Говори, не робей.

— Де-да Ромаша, — еле выговорил Юрко.

— Знаю того сладкогласого песнопевца. Гордость у него выше княжеской! А отец кто? — нахмурился епископ, еще страшнее стал.

— Ни-икто... Из вотчины Бояновых будто.

—Из Бояновых? Ну, да! — Епископ удивленно уставился прямо в глаза Юрко. — Да, да, ликом схож. Я и гляжу: знакомый лик, — Уже смягчая взгляд, епископ истово закрестился, широкий рукав груботканой рясы взмахнул, как черное крыло.— Царство Небесное всему роду Бояновых! — Погладив отрока по голове жесткой ладонью и, словно Обрадованно, проговорил:— Слава тебе, боже... Значит, не кончился великий род?!

Юрко показалось, что лицо епископа Порфирия просветлело, когда тот добавил:

— Так тому и быть: воздадим тебе по роду твоему. Скажу князю, и запишут тебя в черниговскую дружину. — Снова погладил мальчика по голове. — Учись разумней да напористей, послужи своему народу и господу. Да посмелей будь, сыну тысяцкого не пристало страшиться: не бойся смерти, бойся неправедной жизни...

В первую же поездку епископа в Киев чернецы захватили с собой и Юрко. Там он стал петь в хоре Десятинной церкви. Пел и не мог налюбоваться чудной росписью стен и шести высоких куполов. А вся посуда церковная светилась золотой и серебряной чеканкой. Царские врата — в золоте и самоцветах! Богатый храм! У него во владении целый городок Полонное. Церковь и назвали Десятинной, потому что в ее казну поступала десятая часть всех княжеских доходов.

Утром бежал в монастырскую школьную избу, охваченный радостным ожиданием нового. В руках — навощенная дощечка да острая палочка: пиши по воску, прочти и теплым пальцем вновь заглаживай. И было счастьем сидеть на скамье и выводить на этих липовых дощечках неслыханные слова, и делались они простыми и понятными.

Вскоре и дедко Ромаш перебрался в Киевскую лавру: певал на клиросе. Но недолго жил он: открылись старые раны. Собрался умирать старик и призвал Юрко.

— Ухожу я, внучек названый, — хрипло, еле слышно проговорил он, не вставая, желтым восковым лицом смотрел на своего верного помощника. — Мудро и славно сказал тебе епископ: служи народу... а про господа молчу, ибо сам не ведаю, Перун ли всеблагой или Христос сотворил зло—оставили сиротой горьким... как и землю нашу— она ждет порядка и лада, а у людей головы перемутились... Помни это, живи с народом, приукрашай жизнь... В мире жить — миру служить... Народ твой — твоя семья, твои родичи. Народу веруй... Ему и пой... Созывай всех в доброе собратство: все мы одного деда внуки... Все жаждем родного, ласкового слова...