Читаем Влечение. Истории любви онлайн бесплатно

Книга Ирады Вовненко называется «Влечение. Истории любви».

Так о влечении или о любви?

Наше сознание по-прежнему готово разделять эти два понятия. Влечение (libido) после Зигмунда Фрейда стали понимать либо в чистом, природном, неокультуренном виде, либо – в сублимированной, то есть преобразованной в другие виды деятельности форме.

Автор новелл не противопоставляет любовь и секс своих героев, вернее, героинь. Лабиринты чувств невозможно пройти без зова плоти, как, собственно, и наоборот.

Любовь – это путь, который проходит душа, таща за собою тело. Это усилие, изменяющее человека, выход за свои пределы, особая настроенность на диалог, на Другого. Обожествление возлюбленного – обязательный элемент любви, но в нём же и причина многих ошибок и разочарований. Любовь пробуждает те ощущения, которые превосходят телесный опыт: только здесь любовь становится познанием.

Мир любви и секса – часть бескрайней вселенной, называемой Человек. И этот человек у Ирады Вовненко объёмен, интересен и неоднозначен.

В сексологии есть представление о «мужском» и «женском» взгляде на секс, на интимность. В этой книге мы погружаемся в «женскую» сферу чувств и суждений. Можно сказать, что героини новелл являют собой некую Эмманюэль XXI века, продолжающую поиски любви и счастья.

Оформление художника Никаса Сафронова удивительным образом созвучно авторской интонации и посылает читателю дополнительный мэссэдж на избранную тему. Глубинный смысл творческого союза Ирады Вовненко и Никаса Сафронова не случайно манифестирует несочетаемым сочетанием имён и фамилий.

Есть книги, успех которых гарантирован не столько талантом, сколько избранной темой либо – названием и качеством оформления. Успех представляемой книги, уверен, предопределен тем и другим, но более всего будет обусловлен психологической продвинутостью автора, умноженной на литературную даровитость.

Для кого эта книга?

Для тех, кто испытывает интерес к себе, к любви, к сексу. То есть практически для всех.

Во время прогулки по вечернему Берлину мы сели в лодку и поплыли по Шпрее.

Неожиданно я спросила его:

– А какой должна быть женщина, чтобы свести с ума мужчину?

– Ну, одна женщина нужна для общения, другая – для услады, ну а третья – для того, чтобы заботиться о мужчине.

– А если все это в одной женщине? – поинтересовалась я.

Он вдруг погрустнел, посмотрел на меня внимательно и тихо сказал:

– Тогда это любовь...

Тебе четыре года или чуть больше, тебя держит за руку мама, и эти воспоминания – единственное, что удержала твоя память о ней. Поэтому они так ценны. Вы на какой-то загородной железнодорожной станции – снимали дачу? Навещали знакомых? Не вспомнить, не узнать. Теперь возвращаетесь домой, и мама прихватывает тебя под плечи – так принято приподнимать детей для переноса на малые расстояния, мама ставит тебя на подножку электропоезда, «следующего до станции Московский вокзал со всеми остановками»... В вагоне по-домашнему уютно, пустынно, и ты помнишь, ты очень хорошо помнишь, как мама негромко говорит, что вот эти люди напротив вас называются попутчиками, и с ними принято знакомиться, разговаривать, дружить то время, что вы проводите вместе. Ты уточняешь какие-то детали, вдруг девушка на соседней скамейке начинает в голос плакать, ты пугаешься, тебе четыре года или чуть больше. Девушка выглядит обыкновенно: длинные волосы, синие веки, громоздкие туфли, твоя мама наклоняется к ней и задает какие-то вопросы. Потом мама берет тебя на руки, вы садитесь ближе, и длинноволосая девушка вполголоса всю дорогу что-то рассказывает твоей милой маме. Та внимательно слушает, иногда гладит девушку по длинным волосам и говорит: «Все будет хорошо, ты же знаешь...» Девушка начинает улыбаться, спрашивает через всхлипы, как зовут ребеночка. Речь идет о тебе. Мама называет твое имя, девушка восторгается его красотой и необычностью. Она уже почти смеется. Как все просто. Мама волшебница, мама творит чудеса.

Через месяц страшная авария на мокром шоссе сделает тебя сиротой, а твою маму – ангелом. Ты всегда так считала и сейчас, конечно, тоже. Из-за того, что последнее, что ты помнишь о своем ангеле, – это ее успокоительная рука на длинных волосах незнакомой девушки, вашей попутчицы, ты по-особенному относишься к людям, с которыми судьба сталкивает тебя на дороге. Никаких метафор – просто на дороге. Из пункта А в пункт Б. Ты ловишь их последние слова, ты сочиняешь их судьбы.

Поздняя осень ворвалась в город проливными дождями, расчерчивающими холодный воздух тысячами косых полос. Темнеет так рано, что утренний полумрак сменяется вечерними сумерками почти без всякого промежутка. Петербург становится похожим на мрачную гравюру, совсем потемневшую от старости. Промозгло.

Серый день незаметен, и его лучше провести во сне, что я и делаю, выставляя будильник на половину пятого, шестнадцать тридцать, – уже можно вполне включать электрический свет, не перемешивая его с больным и тусклым естественным. Сорока минут мне вполне хватает на сборы. Куриный бульон сварен и уже перелит в сияющий цельнометаллический термос. До восьми часов надо будет забросить его в больницу, может быть, это лучше сделать прямо сейчас.

Сообщаю диспетчеру о готовности принимать заказы, сегодня дежурит Танечка, тоненький голосок взлетает утвердительно в трубке, она все поняла. Выбираю между тремя шерстяными свитерами так, будто их десяток – давно пора заняться и организовать себе удобную одежду для работы, но все некогда. На пороге спохватываюсь, что ребенок просил наушники с микрофоном, возвращаюсь в детскую комнату, на минуту присаживаюсь на крутящийся стул, обтянутый яркой тканью с детскими мотивами – динозаврики, кошечки и еще мячики полосатые. Кровать застелена очень аккуратно, она никогда не выглядит так, когда ее владелец дома, на шведской лестнице ничего не висит, обычно она используется для хранения одежды.

Хватаю наушники, смотрюсь в зеркало и показываю себе язык – глупые приметы, но...

Первый вызов. Петроградская сторона, обычный питерский двор-колодец, серое замкнутое пространство, мусорные баки и дополнительная груда каких-то строительных материалов; шныряют худые кошки, похожие на крупных крыс, или крупные крысы, похожие на худых кошек, все это красиво подсвечивается ярко-желтым светом моих фар.

Продолжительное ожидание клиента располагает к рефлексии, ловлю ускользающие мысли, выстраиваю их более-менее ровно. Люблю в темное время суток представлять себе, что город под куполом черного зонтика сказочного Оле-Лукойе, его он раскрывал перед непослушными, проказливыми ребятишками. Иногда мне кажется, что вот этот теплый светящийся конус фары способен подарить пусть на пару грошей надежду людям, маленьким несчастливым человечкам, сиротливо пробирающимся в промозглом воздухе, зябко кутающимся в тощие синтепоновые куртки – им явно холодно.

Ведь когда человек счастлив, ему тепло и даже жарко. Он сбрасывает с плеча мягчайшее кашемировое пальто и бросает его в грязь, чтобы вольно ступали нежные ноги на цыпочках. Он и сам норовит пройтись по снегу босиком, и ещё под дождь – с непокрытой головой, и смеяться победно и громко, простирая руки к богам без имени, милостивым к нему сейчас.

Счастье – превосходная анестезия, и, если какой-нибудь случайный и докучливый прохожий в тулупе, валенках и сбитой набок шапке-ушанке спросит: «А помнишь, как твое сердце было разбито?» – счастливый человек задумается ненадолго. Потом понимающе улыбнется, потреплет тулуп по щеке, покрытой голубоватым игольчатым инеем, и ответит успокаивающе: «Помню-помню, а как же».

Но он не помнит, конечно. Не помнит, как дрожал от холода, кутаясь в свитер с горлом, свитер еще, лыжную куртку, меховое пальто и сверху огромный шарф крупной вязки. Не помнит, как забирался с головой под одеяло, съеживаясь эмбрионом, с тоской пытаясь вспомнить потерянное навсегда внутриутробное блаженство, а впереди новый день, и надо как-то его перетерпеть. Не помнит, как глотал горячий чай с медом, обжигая онемевшие губы, на губах застыло страдание, на каждой свое, верхнее и нижнее, итого два.

Стук каблуков, плеск дождевой воды – это ко мне. Боже мой, как холодно. На мне два свитера, пуховик и перчатки на меху.

– Тридцать два – клиент спустился, – докладываю я диспетчеру Танечке. Танечка профессионально желает мне доброго пути, ее голос все еще немного глуховат – переболела ларингитом.

Женщина с напряженным лицом рывком открывает заднюю дверь и усаживается, запахивая фиолетовый плащ. Темные волосы уложены низким узлом, из-под плаща выглядывает ярко-красный узкий подол, в руках довольно объемистый дамский портфель лакированной крокодиловой кожи.

Когда-то у Аделаиды Семеновны было четыре сумки, по числу сезонов, все из кож редких рептилий – розовато-серая, например, из питона, это немного настораживало. Аделаида Семеновна теперь окончательно мертва, как и ее редкие рептилии.

– Добрый вечер, – поворачиваюсь я к фиолетовой женщине, она рассматривает себя в маленькое зеркало, мизинцем проводит по четко очерченным темно-алым губам, а я уже мысленно рисую схему маршрута и выезжаю в центр города. Часть дорожки засыпана строительной щебенкой, колеса характерно шелестят, камни разлетаются в стороны.

Сдерживаю зевок – ничего удивительного, работаю без выходных сутками уже третью неделю, устраивая себе только днем, в часы клиентского затишья, небольшой перерыв на сон.

– Нельзя ли побыстрее, – раздается у меня за спиной, – я опаздываю...

Сейчас обязательно последует какой-нибудь рассказ о такси, по вине которого кто-то опоздал на самолет, важное свидание... Действительно, отложив зеркальце, пассажирка рассказывает что-то про своего мужа, заказавшего такси для встречи дедушки из Германии, такси не пришло вовремя, дедушка поехал своим ходом и потерялся, потому что своим ходом по Петербургу он передвигался последний раз двадцать лет назад. Через небольшую паузу она дополняет повествование своими воспоминаниями: ехала в аэропорт, оставила какие-то важные документы в такси, обращалась, не вернули, возникли проблемы.

Вздыхаю, отвечать и поддерживать разговор не хочется, звонит мой телефон, я хватаю трубку, как из огня, отвечаю всполошенно.

– Что-нибудь случилось? – изменившимся голосом участливо спрашивает фиолетовая женщина.

– Это мой сын, – не сразу отвечаю, – он в больнице сейчас.

– Что-то серьезное?

– Да, – коротко отзываюсь я.

Фиолетовая женщина, словно решив, что безудержная болтовня должна непременно меня как-то утешить, быстро-быстро говорит, немного странно обходясь с шипящими звуками. Излишне, может быть, их смягчая?

– Вчера соседи устанавливали вторую ванну, можете себе представить, обычная трехкомнатная квартира, так они из спальни сделали огромную ванную комнату и разместили там две акриловые ванны, треугольные, одна против другой, кошмар какой-то, их набирать-то часа два надо, не меньше... Набирать, а потом – ну зачем две? Причем они же огромные, бассейн, как есть бассейн! Соседка говорит мне: «Теперь занимаюсь подбором местных морских жителей!» Оказывается, разыскивает резиновые игрушки в виде морских звезд и всего такого... Морских коньков...

Останавливаюсь около офисного здания, удивленно спрашиваю:

– Так поздно начинаете работать?

– Не каждый день, – улыбается она, достает купюры из белоснежного бумажника, – у меня эйч-эйч-агентство[1], подбор персонала. Выполняли большой заказ для крупной компании-производителя, кроме офисных и цеховых рабочих требовалась просто огромная армия уборщиц, сложный график, какие-то дополнительные умения... Хочу убедиться, что все в порядке, понимаете?

– Понимаю, – я согласно киваю, – почему-то и создается впечатление, что у вас все в полном порядке.

– Спасибо, – она улыбается, между передними резцами небольшая щербинка, придающая дополнительное очарование фиолетовой даме, – в полном порядке, но так было не всегда.

– Ольга, Ольга, спасибо вам большое, – секретарь Лизочка в волнении бережно сжимает в руке три радужные стодолларовые бумажки, – огромное спасибо, вы так выручили меня! Понимаете, я просто хочу Сереже устроить такой прощальный ужин, чтобы красиво и он запомнил. Да. Он любит рыбу. Его бывшая девушка была оперная певица и знала толк в сервировке... Серебряные кольца, голуби из накрахмаленных салфеток... А деньги я сразу же отдам... как только смогу... обязательно!

– Оставь, что за ерунда, конечно, отдашь. – Ольга хочет быстрее вернуться к недописанному письму и нетерпеливо поглядывает на мерцающий ноутбук, но Лизочка не уходит, смотрит вопросительно, и Ольга спрашивает:

– Куда же ты высылаешь своего Сережу?

– И совсем не я, – грустно отвечает Лизочка, – отправляется по работе в Австрию. В Вену.

– Да? – Ольга заинтересованно поднимает глаза. – И когда же? Я просто тоже лечу в Вену, ты знаешь.

– Знаю, – Лизочка вдруг чихает и извиняется смущенно, – он двадцать третьего сентября вылетает. Утром.

– Понятно, – Ольга пожимает плечами, – я в тот же день, но дневным рейсом. Люблю Вену. Мой любимый город. После Петербурга, конечно.

Лизочка еще раз благодарно улыбается, даже делает что-то вроде легкого книксена, поправляет короткостриженые темные волосы и почтительно отходит.

– Лизочка! – вдруг останавливает ее Ольга. – Можно тебя еще на минуту?

Секретарша с готовностью оборачивается и внимательно смотрит, ожидая начальственного поручения; ее синяя юбка застегивается на бедрах крупной металлической пуговицей, на пуговице красиво бликует осеннее улыбчивое солнце.

– Лизочка, – повторяет Ольга, – а зачем человеку нужна любовь, как ты думаешь?

Лизочка молчит, Лизочка вздыхает. Снова чихает. Выходит поспешно. Ольга склоняется над ноутбуком. Открывает страницу Живого Журнала.

You are viewing Lisiza’s journal

20-Сентябрь-2009 10:22 am

МЕТКИ: Рассказать тому, кто хочет узнать