Читаем Вивараульчеги онлайн бесплатно

Последние три дня филологесса А., пребывая в чОрных пучинах осенней депрессии, продуктивно занималась идиотизмом в ЖЖурнале lizzik.

Поводом послужили две ни в чем не повинные фотографии, на основании которых у нас сочинилась очень печальная история.

Все началось с того, что Фидельчег всю жизнь любил космонавтов, и те, как правило, отвечали ему взаимностью. Особенно Белка и Стрелка, с которыми он познакомился в Звездном городке во время первого визита в Советский Союз.

И потому, увидав среди делегатов хренадцатого съезда первую советскую женщину-космонавта Валентину Терешкову, Фидельчег ужасно обрадовался.

Он даже перестал обстреливать жеваной бумагой сидевшего неподалеку Муаммара Каддафи, который ни хрена не понимал по-русски и от скуки рисовал в блокноте верблюдов.

(здесь lizzik вдохновилась чОрной депрессией филологессы А. и Муаммаром Каддафи, рисующим верблюдов)

Остаток заседания Фидельчег лихорадочно причесывал бороду и полировал звезду Героя носовым платком, взятым напрокат из карманов ничего не подозревавшей польской делегации.

В перерыве он набрался смелости и попросил у Терешковой автограф:

Первая в мире женщина-космонавт была слишком хорошо воспитана, чтобы переспрашивать у этого странного бородатого типа, кто он, собсно, такой. Вместо этого она решила положиться на женскую интуицию и написала в фидельском блокноте: "Дорогому товарищу Хомейни с коммунистическим приветом, Валя".

А потом еще медальку с кинтеля открутила. И прикрутила Раульчегу. Ни за что ни про что:

«И когда только успела? А еще первая в мире женщина-космонавт!» - мрачно размышлял Фидельчег, ковыряя пальцем дырку, образовавшуюся в кителе на месте медальки («Пять лет без венерических болезней в боевой обстановке»). На соседнем ряду Муаммар Каддафи рисовал в блокноте унылый африканский ландшафт. На спине у ливийского лидера красовалась корявая надпись «У кого нет коня – все садитесь на меня», выполненная шкодливой рукой вождя кубинской революции в технике мелом по пиджаку.

«И причем тут Хомейни? – страдал Фидельчег, от нечего делать вырезая на подлокотнике депутатского кресла букву зю. – Он вообще не из соцлагеря, и вовсе я на него не похож. У меня и чалмы-то нет!»

С этой здравой мыслью он скосил глаза направо, туда, где Валентина Терешкова, первая в мире женщина-космонавт, непринужденно щебетала о чем-то со вторым секретарем ЦК Компартии Кубы товарищем Раульчегом штоп его Кастро. На лацкане раульского пиджака красовалась свежескоммунизденная у Фидельчега медаль.

«Ладно, сволочь. – мстительно думал Фидельчег. – Домой приедем – все припомню…»

Что касается Терешковой, на самом деле ею двигали самые светлые побуждения.

Ведь у Фидельчега было целых две звездочки, а у Раульчега ни одной. И Валентина Владимировна, как первая в мире женщина-космонавт, не могла смириться с такой несправедливостью. Тем более что в противном случае Раульчег остался бы вовсе без медалек, а Фидельчегу, наоборот, пришлось бы возить парадный мундир на тележке.

Но Фидельчег этого не знал и ужасно расстроился. Особенно когда увидал, как в перерыве между заседаниями Валентина Владимировна со словами «У кого это, интересно, ума хватило» стирает с пиджака Муаммара Каддафи высокохудожественное граффити.

«Ахтак! - подумал Фидельчег. – Ахвотвыкак!» И решил всем назло стать хорошим. Даже кнопки с кресел египетской делегации смахнул. Даже веревочки в проходах к трибуне отвязал. Даже Раульчегу подзатыльник не отвесил, а только плюнул за шиворот жеваной ириской. И остаток заседания сидел смирно, старательно конспектируя речи выступавших.

Но первая в мире женщина-космонавт Валентина Терешкова этой разительной перемены не заметила, а напротив, понеслась с причитаниями отстирывать раульчегов пиджак. Да еще, пробегая мимо Фидельчега, сказала: «Здравствуйте, товарищ Ганди».

Тогда Фидельчег обиделся окончательно и решил вечером на банкет не идти. И не пошел. Вместо этого он вернулся в гостиничный номер и написал Валентине Терешковой большое прочувствованное письмо.

«Здравствуйте, товарищ Терешкова! – высунув от усердия кончик языка, царапал Фидельчег. – Пишет вам Первый секретарь ЦК Компартии Кубы, Герой Советского Союза и почетный доктор права Московского государственного университета Фидель Алехандро Кастро Рус».

Здесь Фидельчег ненадолго задумался, меланхолически жуя колпачок шариковой ручки.

«Не то чтоб я хвастаюсь, - продолжал он минуту спустя, - но вы меня вечно с кем-то путаете, хоть, наверное, не со зла, а исключительно в силу природной забывчивости, тем более что где уж нам, убогим, мы в космос не летали и все такое».

При мысли о том, что его могли спутать с Хомейни или с кем похуже, Фидельчегу стало очень жалко себя. Он сунул недописанное письмо в ящик стола, плюхнулся на жесткую гостиничную койку и загрустил.

„Раульчег, скотина, небось за двоих на банкете жрет, а я тут пропадай. – злобно думал Фидельчег. – Вот помру с голоду – шиш ему будет, а не революция”.

И тут в дверь постучали. Громко и отчетливо.

- Войдите. – сказал Фидельчег максимально умирающим голосом.

На пороге стояла Валентина Терешкова, первая в мире женщина-космонавт.

- Вам плохо, товарищ Кастро? – участливо спросила Терешкова. - А я вам тут пирожков принесла…

В основе нижеприведенного мозгоедского прогона лежит пророческое высказывание знатного отечественного фиделевода personilla: "Да Рауль, наверное, всю жизнь мечтал, когда же братца удастся куда-нибудь сбагрить".

Желающим сохранить душевное здоровье в неприкосновенности под кат лучше не лезть, а взамест подумать, как бы мне переслать, по возможности оперативно и без эксцессов, ящик халвы нашей чудесной кубинской подруге Нюрке Эрнандес :)

1.

Всю сознательную жизнь Раульчег мечтал сбагрить куда-нибудь старшего брата. С пятого класса ходил за ним по пятам и подзуживал:

- Фидельчег, а Фидельчег, а давай Монкаду штурманем!

- Некогда мне. - пыхтел Фидельчег. - Я к баскетбольному матчу на кубок школы готовлюсь!

- Да нуегонаф, твой баскетбол. – агитировал Раульчег, с отвращением выуживая из-под кровати очередной фидельский носок, завалявшийся там с прошлогоднего районного первенства. – Мячиком в корзину любой дурак попадет, а вот в тюрягу по политическим мотивам…

В конечном итоге Фидельчег сдался. Он бросил спорт и засел готовить революцию.

Свободное время Фидельчег посвящал еде. Горы грязной посуды громоздились в бунгало на ферме Сибоней, навевая Раульчегу нехорошие ассоциации со Сьерра-Маэстрой.

- А в тюрьме сейчас ужин! Макароны! - хныкал Раульчег, отдирая от сковородки остатки фирменной фидельской яичницы на двадцать восемь желтков с помидорами. – Так я не понял, мы Монкаду штурмуем или нет?

Последние слова он произносил особенно громко, с расчетом на батистовских шпионов, которые болтались под окнами, прикидываясь сельскохозяйственным инвентарем.

- Отвали. – сердился Фидельчег, вдохновенно двигая по столу вареные картофелины. Мелкие символизировали революционеров, а крупные – гарнизон Монкады. С учетом того, что убитых врагов Фидельчег немедленно съедал, штурм обещал быть затяжным и кровавым.

Двадцать пятого июля картошка кончилась, а Раульчег объявил сидячую забастовку и продолжал ее до тех пор, пока Фидельчег не согласился штурмовать Монкаду прямо завтра.

Назавтра штурм с треском провалился, и Раульчега наконец-то посадили в тюрьму.

В тюрьме Раульчег с наслаждением хлопнулся на койку и приготовился провести в таком положении лучшие пятнадцать лет жизни.

- Фидельчега не поймали? - спрашивал он у надзирателей перед отбоем, и, услышав отрицательный ответ, погружался в крепкий здоровый сон.

Поначалу все шло хорошо. До обеда арестанты загорали на тюремном дворе, а по вечерам азартно забивали козла.

Через месяц в тюрягу привезли Фидельчега, и счастье кончилось.

Первым делом Фидельчег застолбил себе место у тумбочки с продуктами и обратился к сокамерникам с речью.

- Компаньерос! – сказал Фидельчег. – Я немало побился головой об Канта и пришел к выводу, что дуться в двадцать одно на компот недостойно революционера. С завтрашнего дня начинаем новую жизнь. До обеда будем изучать диалектический материализм, а по вечерам – политэкономию.

„Да ёшкин пень, откуда ж ты взялся”, - подумали монкадисты, а вслух сказали: „Вива ля революсьон!”

Слово у Фидельчега никогда не расходилось с делом. Занятия стартовали прямо с утра, а уже к обеду тюремное начальство обнаружило в почтовом ящике ворох анонимок с требованием перевести заключенного Ф.Кастро в одиночную камеру.

Случай избавиться от Фидельчега подвернулся неделю спустя, когда в тюрягу приехал Батиста. При виде мучеников Монкады, постигающих разницу между ранним и поздним младогегельянством, диктатор так расстроился, что лишил начальника тюрьмы квартальной премии за жестокое обращение с арестантами.

Начальник был мужик злопамятный и тут же перевел Фидельчега в одиночку,

а монкадисты на радостях забацали чемпионат по подкидному дураку с заключенными по делу Кантри-клуба.

Три месяца спустя посвежевший Фидельчег вернулся в родные пенаты. В одиночке он прочел половину Гаванской публичной библиотеки, и теперь его буквально распирало от идей.

- Придумал! – сказал Фидельчег с порога. – По субботам у нас будут субботники, а по воскресеньям я буду читать вам вслух Краткую историю ВКП(б).

Предложение было встречено гнетущим молчанием. Вечером Фидельчегу намазали гуталином зубную щетку, сунули под простыню дохлую жабу и стали ждать результата.

Надежды не оправдались. Фидельчег почистил зубы щеткой Раульчега, а жабу пообещал препарировать на завтрашнем занятии по диалектическому материализму с целью обнаружить у несчастного земноводного коленный рефлекс.

Потянулись безрадостные дни, заполненные истматом, диаматом и просто матом, преимущественно трехэтажным. Периодически монкадисты в полном составе запирались в карцере и отказывались выходить оттуда до тех пор, пока Фидельчега не переведут в другую тюрьму.

Начальник тюрьмы клялся и божился, что полностью солидарен с подопечными, но в данный момент сплавить команданте на материк технически невозможно.

Когда ситуация накалялась до предела, Фидельчега возвращали в одиночку, отбирали всю марксистско-ленинскую литературу и отключали электричество.

Оказавшись в заточении, Фидельчег принимался за письма. Он писал родным, знакомым, жене, любовнице, диктатору Батисте и подпольному руководству Движения 26 июля в Сантьяго. Иногда письма путались, отчего адресаты – особенно Батиста – чувствовали себя очень неловко.

Невдолбезная харизма Фидельчега оказывала на тюремный контингент колоссальный воспитательный эффект. Перспектива очутиться с ним в одной камере была настолько пугающей, что всего за полгода заштатная каталажка на острове Пинос получила статус образцово-показательной тюрьмы. Начальнику даже выписали надбавку за вредность, но при мысли о том, что в таком режиме придется работать ближайшие пятнадцать лет, он все чаще нехорошо поглядывал на табельное оружие.

Спасение пришло откуда не ждали. Задолбанное Фидельчегом до состояния анабиоза, подпольное руководство Движения 26 июля в Сантьяго потребовало от Батисты выслать команданте в Мексику.

Первую подпись под этой петицией поставил начальник тюрьмы.

Исходник от mvtm:

Эта история случилась, когда Фидельчег только-только начинал работать на Кубе президентом.

Рабочий день у Фидельчега был ненормированный, так что работал он преимущественно по ночам, а днем болтался по улицам и общался с трудолюбивым кубинским народом.

С этой целью трудолюбивый кубинский народ обычно снимали с работы и сгоняли на площадь Революции, где Фидельчег выступал перед ним с зажигательной речью о необходимости ужесточения трудовой дисциплины.

Какое-то время трудолюбивый кубинский народ даже радовался внезапно привалившему выходному, но полгода спустя Фидельчег начал его утомлять.

- Да штожтакое. – вздыхал трудолюбивый кубинский народ, едва завидев на площади Революции представительную фигуру команданте. – Опять Фидельчега принесло. А работать когда?

Мало-помалу посещаемость фидельских лекций снизилась до того, что однажды, явившись на площадь Революции, Фидельчег не обнаружил там ничего, кроме многочисленных надписей.

«Вивафидельчег! – змеилось по стенам близлежащих домов и правительственных учреждений. – Мы тебя любим! Виваляреволюсьон! Сосьялизмо о муэрте! Заранее со всем согласны. Чмоке, трудолюбивый кубинский народ».

Тогда Фидельчег обиделся. Он позвонил Никите Сергеевичу Хрущеву и долго сопел в трубку правительственной связи.

- Дурилка картонная. – увещевал Никита Сергеевич. - Хто ж так с народом-то работает? Надо, чтоб музыка играла, чтоб буфеты по периметру, чтоб бабам мороженое, а дитям флажки, то есть, наоборот.

- А чо! – бубнил Фидельчег, мусоля эбонитовый кругляш, обгрызенный поколениями государственных деятелей. – Чо, без буфетов, что ли, совсем никак? А как же патриотизм?

- Патриотизьм патриотизьмом, - строго поправлял Никита Сергеевич, - но без буфета, товарищ дорогой, это уже не патриотизьм, а идиотизьм! – и обещал, еслечо, лично помочь с доставкой воздушных шариков.

С тех пор у Фидельчега никогда не было проблем с посещаемостью массовых мероприятий.

Так-то вот.

Исходник от dmsh:

Концептуальное отличие кубического госслужащего от его многочисленных собратьев за рубежом состоит в том, что раз в году, в жаркую уборочную пору, он работает на государство по-настоящему.

Фидельчег не был исключением. Каждую осень он облачался в телогрейку и стоптанные дембельские кирзачи, запирал кабинет на ключ и ехал в колхоз по ананасы.

Председателем колхоза был старший брат Фидельчега, товарищ Рамон, по-домашнему просто Рома.

Еще на дальних подступах к колхозу Фидельчег смурнел, нервно бычковал в карман душистую сигару и остаток пути проводил в унылом молчании.

Товарищ Рамон встречал приезжих на околице. На нем был картуз типа сомбреро, линялая майка с чегеварами и благоухающие дегтем сапоги. В зубах у Рамончега торчала чудовищных размеров самокрутка. Сизые кольца дыма плыли в зенит, туда, где трепыхался на ветру кумачовый транспарант „Пламенный сельхозпривет трудовому десанту творческой интеллигенции!”

Под прицелом многочисленных фотокамер Фидельчег заключал председателя в объятья и лучезарно улыбался в объектив.