Читаем Visum et Repertum(Документы первых вампирических расследований c приложением некоторых известий о вруколаках, протовампирах и ревенантах) онлайн бесплатно

«Вампиризм насчитывает чуть более века» — утверждал Шарль Нодье в предисловии к своей «Инферналиане», собранию новелл и анекдотов о блуждающих мертвецах, призраках, демонах и вампирах, изданному в 1822 г.[1]

Хотя человеку, вооруженному всем массивом нынешних знаний, утверждение Нодье может показаться некорректным, с точки зрения ряда современных ученых он совершенно прав. Былая «вампирология» лишь около полувека назад осознала себя академической областью vampire studies — находящейся, по выражению М. Интровинье, «на перекрестке исследований популярной литературы, истории литературы и культурной истории»[2] (а также, добавим, исследований религии и эзотерики и фольклористики). Дебаты о том, должна ли сфера исследований включать вампироподобных созданий мирового фольклора и чудовищ античного воображения, оживающих или анимированных Дьяволом мертвецов некоторых средневековых хроник или так называемых «протовампиров» и «ревенантов» от хрестоматийного пастуха из Блова и ведьмы из Левина в Богемии[3] до несчастного сапожника-самоубийцы из Бреслау и силезского городского старейшины Иоганна Кунце (Кунтиуса)[4], продолжаются по сей день. Как считают пуристы от вампирологии, вполне солидаризуясь с Нодье, современные европейские и в целом западные представления о вампирах возникли лишь в конце XVII начале XVIII в., когда приобрел широкое хождение сам термин «вампир» и былые привидения и ревенанты были наделены характерными признаками, превратившись в кровососущих живых мертвецов. Но и в этом случае сложно обойтись без греческих вруколаков и немецких и кашубских нахцереров[5] — ведь именно эти существа породили первые исследования, которые традиционно принято относить к сфере вампирологии. В частности, о вруколаках писал в сочинении De Graecorum hodie quorundam opinationibus («О некоторых воззрениях современных греков», 1645) теолог и хранитель Ватиканской библиотеки Лев Аллатий (Леон Алаччи, 1586–1669); в 1657 г. в Париже вышла книга иезуита Франсуа Ришара, который подробно рассказывал о вруколаках[6]и заключал, что нечистый «оживляет и наполняет жизненной силой эти мертвые тела». Но наибольшую известность приобрел скептический рассказ французского ученого-ботаника и путешественника Жозефа Питтона де Турнефора (1656–1708), приведенный в его посмертно изданном «Описании путешествия по Леванту» (1717).

Предания о нахцерерах, этих мертвецах, которые жевали в могилах погребальные саваны и собственную плоть и высасывали из живущих жизненные соки, тем временем проникали в популярные германские сборники, посвященные потусторонним явлениям, например Der hôllische Proteus… («Инфернальный Протей»)[7] Эразма Францисция (Francisais, 1627–1694) и становились объектом ученых трактатов.

Гравюра из книги Э. Францисция «Инфернальный Протей» (1690).

Так, еще в 1679 г. лейпцигский теолог Филипп Pop (Rohr) осчастливил публику книгой Dissertatio historico-philosophica de masticatione mortuorum («Историко-философское рассуждение о жующих мертвецах»); в 1693-94 г. в парижском журнале Le Mercure Gallant появились две статьи о польских и российских упырях[8].

Нельзя не остановиться на чрезвычайной обрывочности и фрагментарности сведений о вампирических верованиях, доступных европейцам начала XVIII в., будь то поверья восточнославянские или греческие. Даже самые просвещенные обитатели Западной Европы в целом отнюдь не обязательно читали те или иные описания путешествий и тем более немецкие ученые диссертации. Хорошим примером может послужить сочинение Карла Фердинанда фон Шерца Magia posthuma («Посмертная магия»), изданное в Ольмюце в 1704 или 1706 г.[9]. Этот небольшой трактат, где рассматриваются некоторые случаи моравских ревенантов, часто упоминается у современных вампирологов, но в свое время он, в сущности, стал широко известен лишь после того, как содержание его изложил в своей прославленной книге О. Кальме[10]; о редкости сочинения фон Шерца может свидетельствовать тот факт, что сохранилось оно всего в двух-трех печатных экземплярах, находящихся в библиотеках Чехии и Франции.

Титульный лист сочинения К. Ф. фон Шерца «Magia posthuma».

Именно поэтому такую сенсацию произвел поток известий о вампирах, хлынувший в Европу в начале XVIII в. и вскоре превратившийся в истинную вампирскую эпидемию. Волна вампиромании, которую Ролан Вильнёв сравнивает с «психическими эпидемиями средневековья»[11], имела свои причины, ареал зарождения, временные рамки и «нулевых пациентов». Датой ее начала следует считать 12 сентября 1683 г., когда армии христианских держав под командованием Яна III Собеского нанесли сокрушительное поражение осадившим Вену турецким силам. В течение пяти лет Австрия захватила восточную Венгрию, Славонию, Банат и Белград, а после победы войск Евгения Савойского над турками в битве при Зенте (1697) присоединила к своим владениям Трансильванию и значительную часть Венгрии и Славонии. По Пожаревацкому мирному договору 1718 г. к империи Габсбургов отошли северная Сербия, Малая Валахия, северная Босния и другие территории (владения в Сербии и Валахии Австрия была вынуждена возвратить туркам после поражения в войне 1737-1739 гг.).

По сути, мы говорим здесь об ареале зарождения вампирской эпидемии: на отбитых у Османской империи землях просвещенная Европа, в лице своей бюрократии и науки, непосредственно столкнулась с упирами, стригоями, мороями и вампирами. Участие австрийских чиновников и военных медиков в расследованиях случаев «нулевых пациентов»: Петра Плогойовица (Петара Благоевича) в 1725 г. и Арнонда Паоле[12] в конце 1731 — начале 1732 гг., придало весомость экзотическим и пугающим известиям о вампирах[13]. Повышенное бюрократическое внимание к поверьям и суевериям темных крестьян диктовалось вполне рациональными соображениями: захваченные местности в Сербии служили буферной зоной в рамках подчиненной венскому Гофркригсрату институции военной границы (Militärgrenze) между Османской и Габсбургской империями. Последнюю они защищали не только от военных атак, но и от эпидемий различных болезней, терзавших время от времени турецкие земли, в том числе чумы — так что австрийским военным хирургам приходилось тщательно расследовать случаи необъяснимых смертей[14].

Тему вампиризма подхватили ученые и теологи, интересовавшиеся оккультными вопросами. В июле 1725 г. в австрийских, а затем немецких газетах появились копии отчета камерал-провизора Фромбальда о случае Плогойовица; будущий пастор Михаэль Ранфт мгновенно включил его в диссертацию, представленную 27 сентября 1725 г. в Лейпцигском университете. Эта диссертация легла в основу его книги De Masticatione mortuorum in tumulis («О жующих мертвецах в могилах», Лейпциг, 1725), которую Ранфт выпустил несколькими расширенными изданиями, заканчивая немецким «Трактатом о Жующих и Чавкающих в Гробах Мертвецах, который раскрывает истинную Природу сих Венгерских Вампиров и Кровососов» (Лейпциг, 1734), содержавшим обсуждение вопроса о вампиризме[15].

Истинной вершиной вампирской эпидемии стал 1732 г., когда европейскую печать облетел Visum et Repertum, самый знаменитый исторический документ, связанный с вампиризмом — протокол расследования вампирической вспышки в деревне «Медвегие», якобы вызванной Паоле.

Как помнит читатель, Паоле и Плогойовица мы назвали выше «нулевыми пациентами» вампирской эпидемии, однако многие считают первым «официальным» и названным по имени европейским вампиром Юре или Джуре Грандо, истрийского крестьянина из деревни Кринга, умершего в 1656 г. О посмертных похождениях Грандо подробно рассказывает Янез Вайкард Вальвазор (Иоганн Вейхард фон Вальвазор, 1641–1693) в своем монументальном историческом труде «Слава герцогства Крайна» (Нюрнберг, 1689). Согласно его рассказу, Грандо долго не давал покоя жителям деревни, бродил по ночам, приставал к женщинам и насиловал собственную вдову. Наконец, решено было покончить с вампиром. Священник Михо Радетич и несколько крестьян, вооружившись распятием, светильниками и колом из боярышника, отправились на кладбище и раскопали могилу Грандо. В ней обнаружился прекрасно сохранившийся, улыбающийся труп. Попытались было пронзить труп колом, но кол отскочил от тела. Тогда священник поднес к лицу мертвеца распятие и вскричал: «Гляди! ты, стригон! Вот Иисус Христос! Он спас нас от адских мук и умер за нас. И ты, стригон, не будешь знать покоя!» При этих словах из глаз вампира покатились слезы. Затем один из крестьян, Миколо Ньена, опасливо попробовал дотянуться до тела мотыгой и отрубить голову вампира; все было напрасно. Только смелый Стипан Миласич нашел в себе силы подобраться поближе и отделить голову стригона от тела. Могилу вновь закопали, и после этой операции в деревне воцарился мир[16].

Вампир. Литография Р. де Морена из книги П. Феваля «Les tribunaux secrets» (1864).

В истории с Грандо, тем не менее, термин «вампир» не употребляется (впервые он был применен к Плогойовицу), да и история эта была не так известна, хоть ее и популяризировал Францисций. Следовательно, невольными виновниками вампирской эпидемии действительно приходится считать Плогойовица и особенно Паоле — как наиболее документированный случай. «Вспышка в Медвегие и вызванные ею оживленные научные дебаты стали „часом Вампира“, то есть в точности тем моментом, когда вера в вампиров проникла в западноевропейское сознание» — справедливо замечает Сюзанна Корд[17]. Если исходить из этих соображений, лавровый венок или терновый венец вампирского первенства, пожалуй, следует присудить «арнауту» Паоле. По словам А. Мезеса, именно «случай печально известного гайдука Арнольда Паоле пробудил всеевропейский интерес к вампиризму не только среди широкой публики, но и среди просвещенной элиты» (Mezes, op. cit, с. 32).

Известия, сведения и мнения о вампирах распространялись подобно лесному пожару. На научном фронте начали появляться такие труды, как Dissertatio hominibus post mortem sanguisugis, uulgo dictis Uampyrea («Рассуждение о людях, сосущих кровь после смерти, что именуются Уампирами», Лейпциг, 1732) Иоганна Христофора Рохлиуса, Dissertatio de cadaueribus sanguisugis («Рассуждение о кровососущих трупах», Иена, 1732) Иоганна Христиана Штока, Dissertatio de Vampyris Serviensibus («Рассуждение о Сербских Вампирах», Дуйсбург, 1733) Иоганна Христофора Цопфа, Vemünftige und Christliche Gedanken über die Vampirs oder Blutsaugende Todten («Благоразумное и Христианское Рассуждение о Вампирах или Кровососущих Мертвецах», Вольфенбюттель, 1733) Иоганна Христофора Харенберга; в Италии о вампирах пишет архиепископ Джузеппе Даванцати (Dissertazione sopra i vampiri, опубл. посмертно в 1774 г.), в Голландии — французский маркиз-эмигрант Жан-Батист Буайе д’Аржанс и т. д.

Корд насчитывает по меньшей мере 15 книг, трактатов и памфлетов о вампирах, появившихся в 1732 году и еще 25, вышедших на протяжении следующих тридцати лет. Вампиры стали одной из главных тем светских разговоров; даже дамы, неодобрительно замечал Ранфт, принялись «рассуждать» о кровососах[18]. «С 1730 по 1735 год только и говорили о вампирах; их выискивали, их сердца вырывали и сжигали. Но они напоминали мучеников древности — чем больше их жгли, тем больше их становилось» — писал Вольтер в заметке «Вампир» (Questions sur l'Encyclopédie, 1772), посмертно включенной в «Философский словарь».

Значительную, если не критическую роль в распространении вампирской эпидемии сыграли рассказы лиц, так или иначе связанных с участниками первых расследований (распространявшиеся и в частной переписке), газеты и журналы, а также летучие издания. Как указывает М. Димич, в 1725 г., известия о вампирах широко освещались в модных периодических изданиях, как-то Wiener Diarium, Vossische Zeitung, Leipziger Zeitungen, Brefilauische Sammlungen, и публиковались в виде листовок (так называемых «Fliegende Blatter», летучих изданий). В 1732-м, в год великой вампирической паники, статьи о вампирах дважды появлялись в Le Glaneur Historique, неоднократно в Mercure de France, a также в Mercure Historique et PolitiqueThe London Journal, The Gentleman's Magazine и The Craftsman. <…> Цитаты и конспективные изложения проникали в стандартные энциклопедии, к примеру Zedlers Universal Lexikon (T. XLVI, 1745) и популярные труды, посвященные иным вопросам, например Lettres juives («Иудейские письма») маркиза Буайе д’Аржанса <…> и The Harleian Miscellany: A Collection of Scarce, Curious and Entertaining Pamphlets and Tract <…> с частыми переизданиями)[19].