Читаем Вещий сон онлайн бесплатно

Annotation

Гусев-Оренбургский Сергей Иванович

Сергей Гусев-Оренбургский

Вещий сон

Гусев-Оренбургский Сергей Иванович

Вещий сон

Сергей Гусев-Оренбургский

Вещий сон

Владыка проснулся от собственного сонного крика и еще некоторое время лежал в постели, с тревогой в душе, наблюдая, как за окном, в сером сумраке утра, осенний ветер раскачивал деревья. Тревога не оставила владыку и потом, когда он встал пред аналоем на утреннюю молитву. Перебирая четки, он произносил слова молитвы, а в душе его все вставал образ сна. Он продолжал видеть багровое небо, как бы озаренное заревом пожара. На фоне этого зарева отчетливо рисовалась фигура ангела в белых одеяньях, с молодым и гневным лицом. И ангел был так громаден, что распростертые крылья его разметнулись на полнеба: владыка чувствовал себя перед ним совсем крошечным и ничтожным, и чувствовал также, что стоит перед ним на коленях со сложенными, как бы на молитве, руками. И как эхо грома в горах звучал голос ангела, повелительный и строгий:

-- Путь его -- путь закона!

Что означали эти слова -- владыка не понимал теперь, хотя во сне они казались ему понятными, и он что-то отвечал, в чем-то обещался ангелу. Ангел поднял меч, опустил его на плечо владыки с громовым словом:

-- Да будет так!

В страхе и трепете отозвался криком на слова эти владыка... и проснулся. И тревога не оставляла его.

"Что же это было, -- думал он, перебирая четки, -- только сонное мечтание... или вещее указанье? Но тогда к чему оно относится и какой его смысл? О каком пути говорил ангел? И чей это путь -- путь закона? И что он, владыка, обещал?"

И чем более думал владыка, тем более убеждался, что слишком ярок и отчетлив был сон, чтобы ему быть только мечтанием.

-- Это указание! -- говорил он себе вместо слов молитвы.

И, упав на колени, он горячо, со слезами, стал молиться, чтобы Господь открыл ему смысл сна.

Когда келейник принес в кабинет кофе в серебряном кофейнике и, усадив владыку на диван, почтительно налил в фарфоровую чашку любимого владыкина напитка, владыка сказал тихим, как бы усталым голосом:

-- Попросите ко мне о. духовника.

Келейник положил за спину и с боков владыки мягкие подушки и укутал ему ноги меховым одеялом, потому что владыка страдал ревматизмом и ему всегда было холодно в обширных и пустынных комнатах архиерейского дома.

-- О. Леонида пригласить? -- почтительно переспросил келейник. И тихо, на цыпочках, удалился из кабинета.

Духовник не замедлил явиться.

Бесшумно проникнув в полутемный кабинет, где с бесчисленных полок глядели черные и порыжелые переплеты старых, пыльных книг, духовник внимательно-зорко взглянул на маленькую, сухую фигурку утонувшего в подушках владыки и согнулся в почтительном поклоне.

-- Садитесь, о. Леонид, -- тихо прозвучало из подушек.

Духовник помедлил, как бы не решаясь, потом сел на кончик стула и почтительно, всем корпусом, склонился в сторону владыки. Владыка, осторожно и потихоньку отпивая кофе, рассказал духовнику свой сон и попросил разрешить его сомнение: мечтание ли это только, или указание? Духовник был оторван от хозяйственного занятия: с хутора привезли мед и он распределял его по банкам. Он был полон заботою о меде и потому слушал владыку вполуха, в душе же осуждал владыку, что тот оторвал, беспокоит его по пустякам, но вид сохранял подобострастный и в тон владыке, тихим голосом, отвечал, что, по его мнению, это могло быть и сонное мечтание, и указание. Однако, заметив на лице владыки как бы тень неудовольствия от такого неопределенного ответа, он поспешил сказать:

-- Склоняюсь же, владыко святый, к мысли, что сие есть указание.

-- Почему?

Духовник только на минуту затруднился.

-- В священных книгах мы находим много примеров, -- заговорил он, заключив в кулак свою длинную козлиную бороду и постепенно ее освобождая, -- когда сны подобного рода принимались как бы за действительность и почитались за указание свыше. Например, сонное видение Иакова... а также вещие сны фараона, столь послужившие к славе Иосифа. Такожде и в житиях святых...

Тут духовник еще почтительнее склонился всем корпусом к владыке:

-- Но мне ли говорить вам о сем, владыко!

Наступило молчание.

Слышно было, как свистел за окном осенний ветер, и владыка еще более сжался в своих подушках и поправил одеяло на ногах.

-- Да, да, -- сказал он, -- слишком ярок и отчетлив был сон, чтобы он мог быть только мечтанием. К тому же он и не от злого духа, ибо не нахожу в нем никакого соблазна. Но к чему же он тогда относится... или вернее -- к кому?

Духовник сделал вид, что размышляет.

-- Ключарь? -- сказал он неуверенно, не зная, что сказать.

-- Ну-у, -- уныло протянул владыка, -- о. ключарь из всех моих духовных самый обыкновенный духовный. О чем помышляет человек сей? Отправить службу свою и погрузиться в жизнь обычную. Разве есть у него дерзновение? Разве слово огненное свойственно ему? Воистину, он ни тепел, ни холоден. -- Владыка горько усмехнулся. -- Его ли путь -- путь закона?

Тогда духовник стал называть имена других городских иереев, и уж забыл про мед, слушал владыку с интересом: никто не был для владыки ни плох, ни хорош, -- все обыкновенные. И духовник в душе осуждал владыку: -- вот он как о нас думает, тихоня! Однако же, он решил воспользоваться давно жданным случаем и, исподтишка наблюдая за владыкиным лицом, назвал своего племянника, священника слободской церкви, которому хотел оказать протекцию, и теперь желал узнать, что скажет о нем владыка.

-- Да, ведь, он ваш родственник, кажется? -- спросил владыка, взглянув задумчиво.

Духовник расплылся в улыбку.

-- Племянник, владыко!

-- Ну, так не хочу говорить о нем худого.

Разговор сразу потерял интерес для духовника. В душе он уже совсем нехорошо отозвался о владыке, а потом мысли его снова вернулись к меду. Владыка смолк и ушел в свои мысли, духовник встал, собираясь уходить. Владыка не удерживал его. Ветер все крепчал за окном, разрастаясь в бурю, деревья сгибались и метались, а владыка сидел неподвижно, не шевелясь, забыв про кофе, пока где-то вдали, в пустынной тишине дома, не пробили часы, глухо и монотонно, раз за разом, одиннадцать.

Тотчас постучал в дверь келейник.

Бесшумно двигаясь, как тень, по кабинету, он помогал владыке одеваться к приему. Лицо у келейника было молодое, смиренно-монашеского склада, но холодное, глаза всегда опущены; от постоянных, перед всеми, почтительных поклонов он приобрел привычку двигаться и стоять -- согнувшись.

-- Просителей много? -- спросил владыка.

-- Человек десять уездных священников, -- тихо и как-то бесшумно ответил келейник, -- еще свиридовский дьякон с сыном.

-- Дьякон о чем просит?

-- Не говорит, в секрете держит. Самому, говорит, владыке объясню.

Келейник говорил почтительно, но как бы во сне, голосом безжизненным. Владыка взглянул в его бледное, холодное лицо, истощенное, как он знал, от постов и молитв.

-- Какой твой жизненный путь? -- тихо спросил он, принимая из рук его и надевая бриллиантовый крест.

Келейник быстро взглянул на владыку холодным, зорким взглядом слегка косых глаз, тотчас испуганно потупился, словно боясь, что владыка прочтет глубину его мыслей, и ответил смиренно:

-- Путь мой в руках ваших, владыко.

Владыка приподнял брови и, отвернувшись, стал смотреть на качающиеся за окном деревья.

-- Это ты на счет места в богодуховской обители намекаешь, что ли? -- неопределенным голосом сказал он, а сам подумал: -- "у всех у них только земное на уме"...

Келейник смиренно склонился:

-- Да, владыко.

Владыка печально и чуть насмешливо улыбнулся.

-- Пути наши в руках Господних, -- холодно произнес он.

И направился в залу.

Келейник зло посмотрел ему вслед.

Но тон его был по-прежнему смиренный, когда он сказал, отпахивая перед владыкою дверь:

-- Там еще о. ректор дожидаются.

-- Попросите его первого.

Зала была просторна, высока и пустынна, -- нежилой вид ее не скрашивали даже портреты прежних владык на стенах и картины в тяжелых, золоченых, потемневших рамах. В ней почти не было мебели: только стулья, редко расставленные вдоль стен, да в углу на ковре небольшой столик с двумя креслами возле него. И оттого зала казалась еще пустыннее. Владыка принял ректора, сидя у столика, и попросил его тоже сесть.

-- Очень рад вас видеть, о. ректор, -- ласково сказал он, -- вы как будто приносите с собою шум и говор молодых голосов... При виде вас всегда вспоминаю свои юношеские годы. Ну, как наши питомцы поживают? Все благополучно в семинарии?

Ректор, высокий, плотный, рыжеволосый человек в очках, державшийся солидно и с достоинством, обладал голосом испорченной шарманки: он брал то низкие, то высокие ноты, и всегда брал их неверно, что немного раздражало владыку, но он старался этого не показывать.

-- В наше смутное время, -- начал ректор, садясь, причем "наше" он произнес тенором, а для "время" приблизился к границам баса, -- благополучие всякого учебного заведения всецело зиждется на предусмотрительности... и зорком внимании...

Ректор медленно поднимался в небеса на крыльях своего голоса. Владыка знал, что ректор любит торжественные вступления и, не прерывая, слушал его с едва заметной усмешкой в глазах. Знал он также, что такие вступления знаменуют какие-нибудь важные и не всегда приятные мероприятия в учебной жизни семинарии, которые владыке часто приходилось оспаривать. И оттого ректор говорил тоном поучения, что было его привычною манерой, не взирая на лицо, -- и это даже раз привело его к столкновению с синодским ревизором, а потом и к выговору. Но владыка привык к этому тону. С улыбкою, в глубине глаз, продолжал он слушать рассуждения ректора о "разлагающем влиянии современной смуты на юные души", о "буре отрицания и неверия, растущей в мире", -- давно знакомые ему рассуждения, которые, впрочем, почему-то мало его смущали. Когда же ректор заговорил о "необходимости неослабного внимания и мер крутых и строгих", владыка уж слушал, не улыбаясь, и думал: -- "не его ли уж это путь -- путь закона?.." Но почему-то, -- почему, он и сам не знал, -- ему не хотелось этого.

И ему стало очень скучно.

-- О. ректор, -- мягко сказал он, -- я так устал и так занят... В чем дело?

Ректор сквозь очки строго взглянул в лицо владыке и с теноровых высот бросился в пучину баса:

-- Мастерскую необходимо закрыть!

Владыка откинулся в кресле и чуть заметная краска появилась на его щеках.

-- Какую? Художественную?

-- Да, владыко, -- ответил ректор не допускающим возражения тоном.

И, так как владыка молча смотрел на него, он продолжал:

-- Вторично осмеливаюсь поставить вам на вид, преосвященнейший владыко, что тлетворная светскость проникает через все поры заведения и поощрять это неблагоразумно. Воспитанники интересуются только живописью светскою, чему способствует и рекомендованный вами художник. Из шестнадцати воспитанников лишь двое рисуют картины содержания религиозного: один -- лик Христа на плате, другой -- Богоматерь, да и то Рафаэля.

-- Худого в том не могу видеть, о. ректор, -- прервал владыка, -- это ведь первые ученические опыты, а хорошие картины лишь способствуют развитию вкуса. Рафаэль, говорите... да, ведь, дай Боже, чтобы наша среда выдвинула столь же высоких талантами творцов, какие были когда-то в римской церкви!

-- Но, преосвященнейший владыко, -- опять понесся в небеса ректор, -- повторяю: это лишь исключение, остальные же увлечены живописью светской. А к чему приводит это, уж можете судить по следующему факту: недавно исключенный воспитанник...

-- Невзоров? -- встрепенулся владыка.

-- Да. Так вот он был мною застигнут, когда... когда рисовал... -- Тут ректор погрузился в бездны баса и почти прогудел, склонясь к владыке: -- Фею!

-- Так что же? -- как бы удивился владыка.

-- Да ведь это же, -- возмутился ректор и слегка взмахнул руками, -- обнаженная женщина!

Владыка подавил улыбку и взглянул за окна на бьющиеся у самых стекол ветви.

-- Конечно, -- сказал он неопределенно и как бы покорно, -- к этому следует отнестись с осуждением... если плох оригинал. С чьей картины он рисовал?

-- Не знаю, владыко... и знать не хочу!

-- Но ведь воспитанники ваши, о. ректор, не готовятся к званию монашескому и каждый из них встретит в жизни женщину, не на картине только, но живую. Ведь и к святому Антонию являлись... обнаженные женщины. Чтобы бороться со злом, надо его знать, чтобы не принять за него и доброе. К тому же искусство показывает в обнаженности -- красоту, сотворенную Богом, а красота развращать не может.

Ректор, через очки, удивленно взглянул на епископа, но тот смотрел не на него, а за окно, в серые сумерки дня.

-- Да, бедный мальчик и пострадал за это, -- тихо добавил он.

-- Не за это, владыко, -- резко сказал ректор, -- а за результаты этого. Нравственный облик Невзорова в совершенстве обрисовался перед нами, когда в ящике его были найдены книги антирелигиозного содержания, а также к бунту и ниспровержению призывающие брошюры. Тогда же, как вы помните, мы были принуждены исключить его по единогласному постановлению совета и передать власти жандармской...

-- Помню, -- сказал владыка тихо и уже холодно, -- это было без меня... когда я уезжал. Не могу вам забыть этого, о. ректор. Надо было подождать меня.

-- Но не мог же я, владыко, рисковать!

-- Чем? -- прямо в лицо ему взглянул владыка.

-- Репутацией заведения и своим положением.

-- Ах, -- воскликнул владыка и уж в голосе его прозвучало презрение, -- неужели у всех только земное на уме!

-- Мы все, владыко, на земле делаем земное... для небесного.

-- Христос, -- сухо сказал владыка, -- поступал иначе. Он не думал о своем благополучии.

И владыка встал.

-- Мастерская останется в том виде, как она есть, -- сказал он, -- не нахожу мотивы для ее закрытия достаточными.

-- Но, владыко...

-- Что?

-- Тогда хоть позвольте пригласить в наставники иконописца- монаха.

-- И на это согласиться не могу, нужен настоящий художник. Я Грязнова знаю лично. Это хороший художник и хороший человек... хотя и опустившийся. Не будем больше говорить об этом.

Ректор стоял перед ним с угрюмым упорством на лице.

-- В таком случае, преосвященнейший владыко... -- хмуро проговорил он. И в голосе его как бы прозвучала угроза.

Владыка нахмурился.

-- Что еще?

-- Я...

-- Ну? Что вы?

В тоне его ректор почувствовал нетерпеливую раздраженность человека, не привыкшего к возражениям на свои категорические приказы.

Ректор с достоинством поклонился.

-- Повинуюсь, владыко. Но снимаю с себя всякую ответственность.

-- Я беру ее на себя, -- сухо ответил владыка.

И он быстро и слегка небрежно благословил ректора, отпуская. Потом он в волнении прошелся по опустевшей зале и проговорил почти громко:

-- Кто же тот человек, путь которого -- путь закона?!